За его спиной

Аня слабо шевельнула рукой, словно хотела протянуть ее вслед Ваньке, затем скользнула взглядом по равнодушным лицам стоящих поодаль мужчин, по окнам дома ( я торопливо и трусливо спряталась за портьеру, не в силах выносить ее пустых, помертвевших глаз), а затем выпрямилась и, повернувшись, пошагала в сторону выхода.

Спокойно. С гордо поднятой головой.

Она шла, четко печатая шаг, прямая, красивая, уже далекая такая.

И не видела, как смотрел ей вслед Хазар, как темнело больше обычного его лицо и сжимались скулы.

Это была жуткая по своей энергетике сцена, и я не выдержала, не смогла досмотреть до финала, до той точки, когда Аня выйдет за ворота и за ней закроется дверь, отрезая навсегда от Ваньки, резко отвернулась и, глотая слезы, побежала в комнату.

Там упала на кровать и долго рыдала, не в силах остановиться и страшно, дико жалея Аню, ее потерю, ее одиночество, мертвенную тишину в комнате Ваньки, черный могильный холод в глазах Хазара…

И себя, такую глупую и слабую. Не сумевшую помочь никому из тех, кто так добр был ко мне.

Наверно, это мое проклятие, приносить беды людям, окружающим меня.

Наверно, никому нельзя быть рядом со мной.

Уже не могу вспомнить, о чем думала, пока умывалась слезами в тот день, но, кажется, довела себя до дикой истерики.

Мир вокруг казался темным и безрадостным, а я сама — слабой, глупой и трусливой. Ни на что не годной.

Вокруг меня умирали люди, пропадали люди, уходили навсегда люди… А я… А я почему-то жила.

Сделать следующее логическое измышление мне не удалось, потому что пришел Бродяга.

Он сначала тревожно ощупал меня, явно ища физические причины истерики, не нашел, и не стал задавать ненужных вопросов, чего я ужасно опасалась в тот миг.

Просто обнял меня, утащил к себе на колени, принялся целовать, бормоча что-то утешительное, нежное-нежное…

И я постепенно затихла, уткнулась лицом ему в грудь, задышала спокойно и смогла говорить без того, чтоб сразу же захлебнуться от слез и недостатка воздуха.

— Пожалуйста… — сказала я, не особенно надеясь на положительный ответ, но все же, все же… — пожалуйста… Давай уедем отсюда…

— Уедем, конечно, уедем, — неожиданно согласился Бродяга, и я опять зарыдала, в этот раз от облегчения.

Что меня услышали, меня поняли.

Они ни одного вопроса не задал, не стал мне рассказывать о том, что я не права, о своей занятости, о долге перед Хазаром, короче говоря, обо всех тех вещах, мужских, правильных, наверно, но таких холодных, таких жестких…

Он просто опять меня почувствовал… И согласился.

Мы уехали в тот же день, и, наверно, мне можно было бы выдохнуть…

Но мой Бродяга, сделав так, как я попросила, тем не менее, от своих обязанностей в команде Хазара не отказался. И уж об этом просить его я не могла.