Поэт и Русалка

Все это вымирает, отмирает, и нет нужды в существовании вашей Особой экспедиции… впрочем, как и схожих учреждений, которые представляли ваши нелепо погибшие друзья…

Он говорил медленно и рассудительно, как с несмышленым ребенком. Пушкин молчал, не ввязываясь в полемику. В голове у него крутилась фраза Катарины, в которой, полное впечатление, и был ключик к тайне — вот только он никак не мог эту фразу вспомнить, отчетливо ее слышал сейчас, как некую мелодию, но ни за что не мог облечь в слова, как ни бился, и это было мучительно…

Он чувствовал себя опустошенным.

Несказанно захотелось домой.

Глава XIX

ЧЕЛОВЕК ИЗ-ЗА МОРЯ

— Я провалил все дело, — сказал Пушкин горестно. — Нужно было ехать кому-нибудь другому…

Князь Петр Андреевич Вяземский, облокотившийся рядом с ним на гранитный парапет набережной Невы, задумчиво смотрел на воду. День стоял солнечный, ярко сиял светлый адмиралтейский шпиль, но невская вода, как обычно, была сероватой, тяжелой. Лицо князя было непроницаемо — поэт, светский человек, удачливый чиновник… Удивление было бы всеобщим, знай общество, что он еще и стоит во главе Особой экспедиции.

Правда, для этого потребовалось бы сначала, чтобы все узнали о существовании самой Особой экспедиции…

— Александр, ты неправильно все оцениваешь, — сказал он, не сводя глаз с воды. — Я не пытаюсь тебя утешить, говорю, что думаю. Ты у нас всегда был излишне впечатлителен и порывист. Смирение, конечно, паче гордыни… Но все равно, не раскисай, как старая баба. То, что ты вообще вернулся живым — уже успех. А если добавить к этому разгром флорентийского гнезда…

— Но свою партию я проиграл…

— Ты о бумагах? — Вяземский повернулся к нему, глядя без всякой грусти.

 — А не приходило тебе в голову, что твой иезуит был прав? Что мы делали бы с бумагами Курицына? Нам в нашей службе совершенно ни к чему умение двигать неодушевленные предметы и заставлять статуи ходить. — Он иронически сделал ударение, как делали его в старину. — Падре твой совершенно прав: бумаги, запечатав понадежнее, схоронили бы в пыльном архиве на ближайшую сотню лет. А то и сожгли бы, по крайней мере, именно такое решение я бы навязывал графу всеми силами — ну, бесоугодная ведь премудрость… Так что перестань себя виноватить. Говорю не как старый друг, а как начальник.

— Благородство ваше, князь, общеизвестно… — горько усмехнулся Пушкин.

— Достаточно, Александр, — решительно сказал Вяземский. — Это, право, уже не смешно… Не знай я тебя лучше, подумал бы, что находишь болезненное удовольствие в страданиях… — Он говорил сухо, деловито, резко. — Исходить следует из того, что твоя поездка была полна несомненных успехов.