Поэт и Русалка

— Но что это? Кто это, так будет вернее…

— Вам станет легче, если вы услышите какое-нибудь научное определение? — усмехнулся Луиджи. — Вы полагаете, что у нас существуют определения для всего на свете? Увы… Это существует и доставляет множество хлопот…

— Синьор Луиджи… или как вас зовут по-настоящему, — сказал Пушкин едва ли не умоляюще. — Сдается мне, вы, в отличие от вашего начальника, человек более склонный прислушиваться к чувствам и пожеланиям других… Что вы скажете, если я попрошу…

— Я вас не отпущу, — сухо сказал Луиджи.

 — И не надейтесь. Во-первых, я не могу нарушить строгий приказ. Во-вторых, все делается ради вашего же блага. И наконец… Ну что вам еще делать во Флоренции?

— Остался еще Руджиери…

— Уже нет. Этот прохвост все же ухитрился сбежать, — в голосе Луиджи звучало искреннее сожаление. — Мы сами с превеликим удовольствием его о многом порасспросили бы… Потихонечку связал простыни, спустился по ним со второго этажа и дал драпака. Его ищут, конечно, но… Не сердитесь чересчур на падре Луиса, он вам хочет только добра.

Наш падре слишком много пережил и слишком многих потерял, чтобы быть благодушным. Признаюсь по совести, вам еще повезло. Звучали голоса, призывавшие отправить вас на родину несколько иным путем, в кандалах и с конвоем для пущей надежности… — Он наклонился к Пушкину и доверительно понизил голос: — У всех на пределе нервы, знаете ли. Неделю назад в Ватикане было совершено покушение на Его Святейшество. Самое печальное в том, что это был не революционер с кинжалом или пистолетом, а статуя… Вот именно, статуя, долго стоявшая в одном из коридоров. Она напала вяло, без особого проворства, и один из гвардейцев успел заступить дорогу, принять удар на себя, а там она вновь обмерла… Ее убрали с места и присматривают за ней до сих пор, что, на наш взгляд, бессмысленно… Можно ли в таких условиях вернуть вам те бумаги? В наших архивах им самое место.

— У меня на этот счет свое мнение, — сказал Пушкин.

— Ну что же, никто не вправе лишать вас права иметь свое мнение, — ответил Луиджи с застывшим, как маска, лицом.

 — И не более того…

Он был непроницаем, и Пушкин оставил все попытки о чем-то договориться. Вокруг слышался уже обычный шум города, — карета ехала по улицам Флоренции, совершенно не заметившей трагедии, разыгравшейся в развалинах языческого храма, и Пушкин вновь почувствовал невероятное одиночество, особенно мучительное теперь, когда он остался без друга, а до Петербурга была не одна неделя пути.

— Посмотрите, — сказал ему Луиджи, приподнимая занавеску.

Пушкин выглянул.