Пограничник. Том 8: Операция \

Инженер советский, старый был. Дядей Володей я его звал. Он тоже с Кубани, — теплый, мечтательный свет снова заблестел в глазах старого пастуха, — он мне много что рассказывал о тех краях. И про большие поля. И про колхозы с их большими машинами. И про то, что у вас там тоже тепло, но солнце не злое, как тут, у нас. Что оно так не кусает.

Старик вздохнул.

— Наверное, было бы у нас тут так же, если бы мы крепче с вами дружили. Но то уже дела несбыточные. Много воды утекло с тех времен утекло... Хорошая вода была, чистая. Теперь вода кровью пахнет. Теперь война.

Впрочем, Абдула быстро заметил, что за столом воцарилась гнетущая тишина и поправился:

— А расскажи: как там у вас сейчас, на Кубани? Так же все?

— Так же, — покивал я.

— И поля на месте. И машины. И про солнце дядя Володя вам не наврал.

— Дядя Володя никогда не врал, — разулыбался Абдула. — Хороший был человек. Я много хороших людей встречал. Много советских людей. Они нам дома, школы строили. Бесплатно строили.

Он снова вздохнул.

— Дороги строили. А где сейчас эти дороги? К могилам ведут…

Мариам вновь погрустнела. Она смотрела на своего отца. Смотрела, как взгляд его, провалившийся в хорошие воспоминания, вдруг померк.

Стал стеклянным, как бы неживым.

— Карим? — Прочистив горло, сказал я, чтобы побороть снова начавшую густеть тишину, — а сколько, говоришь, тебе лет?

Карим насупился. Глянул на меня, словно волчонок.

— Сколько надо мне лет, — сказал он на корявом русском языке.

Говорил мальчишка гораздо грязнее, чем его отец и сестра. Понятно было, что в обычной жизни он гораздо чаще общался на пушту, чем на русском.

— Карим, — тут же строго одернул его Абдула. — У нас гость.

Потом старик добавил несколько слов на пушту.

Мальчик ответил, резко, но все же несколько виновато.

— Извини его, Саша. Он еще мальчишка, кровь играет. — Сказал Абдула.

— Ничего страшного, — улыбнулся я.

Карим при этом пробурчал себе что-то под нос. Надулся, как девчонка и принялся выбирать из миски фасолины побольше.

— Вы говорите на русском удивительно хорошо, — улыбнулся я.

— Моя Фатима была учительницей русского языка, — лицо старика расслабилось и снова стало по-доброму приветлевым. — Образование она получила поздно, но свое дело любила. Она и меня и Мариам научила говорить.

А вот Карим… Карима не успела. Карима я учил.

— В школу, он, значит, не ходил?

Карим призрительно фыркнул и даже отвернулся. Отвел глаза. Проговорил:

— Школа для баб. А я — мужчина, — он зло глянул на меня, схватился за ножны, потрепал их, — я знаю, как держать оружие!

Я только снисходительно хмыкнул мальчишке. Его, этот мой жест, кажется разозлил.

— Карим! — Строго прикрикнул на него Абдула, — нож для еды и работы! А не для хвастовства!

Мальчишка вздрогнул, с мимолетным страхом во взгляде глянул на отца.