Пограничник. Том 8: Операция \

А потом съежился. Сгорбился. Состроил недовольное лицо, снова уставившись в миску.

— И снова извини его, Саша, — начал Абдула как-то устало, — Карим еще глуп.

При этих словах, мальчишка зыркнул на отца, но ничего не сказал.

— Он очень любил брата, — вздохнул Абдула, — подражал ему.

— Брата? — Спросил я.

Лицо Мариам сделалось вдруг скорбным. Абудула тоже стал угрюмым и тихим.

— Его брат, Фазир, — сказал Абдула, — ушел к душманам два года назад. А потом погиб в бою.

— Ты говоришь об этом очень открыто, Абдула, — сказал я немного помолчав.

— Я любил своего сына, — старик с трудом сглотнул тяжелый ком, — но никогда не одобрял его выбора.

Никто из нас не одобрял.

Старик выпрямился, поджал губы.

— Видит Аллах, я горд всеми моими детьми. Я вижу, что они растут хорошими людьми. Фазир тоже был хорошим человеком. Но он сдружился с плохими людьми. А я, как отец, увидел это когда уже было очень поздно. Когда Фазира было уже не остановить.

Я поджал губы. Покивал. Глянул на Карима.

— Так значит ты хочешь стать воином? — Спросил я после недолгой паузы.

— Я и есть воин, — пробурчал мальчишка.

— Как и я, — я улыбнулся. — Но знаешь, что я тебе скажу? Война – плохое дело.

На войне гибнут хорошие люди. Твой брат, наверное, был храбрым. Жаль, что он ушел к душманам.

Мальчишка глянул на меня с какой-то опаской, с какой-то неприязнью во взгляде.

— Настоящий воин становится воином, — продолжал он, — не потому, что хочет что-то кому-то доказать. Не потому, что он хочет быть воином. Он становится им, потому что должен. Потому что хочет защитить свою семью. Своих близких. Своих друзей и сограждан.

Взгляд Карима сделался удивленным.

— Не торопись, мальчик, — улыбнулся я ему, — и когда-нибудь ты поймешь…

Я глянул на Абдулу.

— Что любой воин, кто прошел настоящую войну, предпочел бы ружью молот и гаечный ключ рабочего.

За столом воцарилось молчания. Вся семья Абдулы притихла. Вслушалась в мои слова. Ни у кого и мысли не возникало, чтобы сказать что-то самим.

— Предпочел бы, даже если понимает, что война изменила его навсегда.

Когда я закончил, в доме сново стало тихо. Только из женской комнаты время от времени доносился тяжелый, болезненный кашель Тарика Хана.

Я знал — Хан слушал наш разговор. Слушал и анализировал."

"Когда Абдула, было, открыл рот, чтобы что-то сказать, из-за тонкой деревянной двери входа в его жилище, раздался старческий, но громкий и все еще сильный голос:

—Абдул Рашид, писар-и Карим! — Ровным спокойным тоном говорил некто.

— Салам Алейкум ва рахмат-уллахи ва баракатуху!

Я тот час же заметил, как все семейство Абдулы занервничало: как засуетилась за столом Мариам. Как забегали глаза у Карима. Как напрягся и поджал губы Абдула.

Я глянул в глаза старику. Абдула, опершись руками о бедра, принялся подниматься с паласа.