Погрешность

В купе было прохладно, поэтому, как только поезд тронулся, Улька завернулась в вязаный кардиган, забравшись на свою верхнюю полку. Они ехали всю ночь. Прибыли в Питер ближе к обеду, разгрузились в гостинице и, успев принять разве что душ, всей труппой пошли на репетицию. Первое выступление было уже завтра, и это нервировало. Никольская нервничала, как никогда раньше, у нее было какое-то плохое предчувствие, оно окутывало ее сознание своими темными, мрачными путами, заставляя пальцы на ногах холодеть.

Растянувшись и хорошенько разогревшись, Ульяна на глазах расположившейся почти по кругу команды репетировала свою партию под жестким присмотром балетмейстера и худрука.

Сегодня тело идеально ее слушалось, и даже недавняя травма головы ни капли не подпортила карт.

Никольская вышколенно отрепетировала свою партию и присела в углу, плотно прижимаясь спиной к зеркалу. Лизка сразу подсела к ней. Вытянула ноги и положила голову Ульке на плечо.

— Все страдаешь?

— Страдаю, — вздохнула, — счастливая ты со своим Громовым, а у меня очередной козел.

— Все еще будет, — Ульяна улыбнулась, заботливо погладив подругу по волосам.

***

— Значит, всю эту неделю он был с ней? — Талашина нервно передернула плечами, пристально смотря в серые глаза частного детектива.

— Да. В загородном доме.

— В нашем загородном доме… — прошипела, сжимая руки в кулаки. — Спасибо вам за работу, — Светлана протянула мужчине конверт и вышла из кабинета.

В коридоре остановилась, прижимаясь затылком к стенке. В глазах помутнело, и она вновь вытащила из сумки телефон. Быстро-быстро пролистала предоставленные ей фото. На них был Громов, а еще там была Никольская. Они ходили вдоль залива…

Света крепче стиснула мобильный и прикрыла веки. Ей было необходимо успокоиться, взять себя в руки, но у нее ничего не получалось, злость, кишащая в ней, вырывалась наружу с адскими криками. Она скулила глубоко внутри, ее корежило от этой несправедливости, кажется, сейчас она ненавидела всех вокруг. Но больше всех — Никольскую. Эту мелкую, вездесущую девчонку, которая возомнила о себе черт-то что. Она запудрила Громову мозги своей «любовью», лишила его разума и откровенно пляшет на Светкиных костях.

Оказавшись на улице, Талашина глубоко вздыхает и садится в машину, там вытаскивает из сумки пачку тонких сигарет. Она вновь начала курить, с того дня, как Громов ушел, она вновь схватилась за сигареты. Ее пальцы дрожат, она делает короткие затяжки, заполняя салон дымом, и плачет, рыдает навзрыд, чувствуя, как тяжелеют ее наращенные ресницы.

Несколько раз ругает себя за попытки набрать Степу, поговорить, выяснить, хотя что им выяснять? Он никогда ее не любил, она это знала, знала и все равно продолжала перед ним пресмыкаться, дура! Какая же она была дура.