Погрешность

Высокая медсестра с грозным видом и лицом, раздражение на котором было прикрыто кривой гримасой, сменила капельницу и спешно удалилась в коридор. Мужчина посмотрел ей вслед и сжал тонкие пальчики дочери, веря в лучшее.

Ульяна чувствовала отцовское присутствие, слышала его тихие молитвы, удивляясь им, ведь папа всю жизнь был атеистом. Приоткрыв глаза, обессиленно дернула рукой. Ее красивое лицо еще пару часов назад приобрело неестественно белый цвет. Она была бледна, как накрахмаленная простыня. Яркий свет резанул сетчатку, и девушка снова погрузилась в темноту. Чтобы выбраться из этой жуткой ямы, которая вновь и вновь утягивала ее в сон, пришлось приложить немало усилий.

Она очнулась одна. В палате было пусто, а за окном нависли сумерки. Девушка нерешительно приподнялась на локти, медленно соображая: что-то не так. Понимание пришло не сразу, вначале были догадки и неверие, ведь с ней такого точно не могло произойти.

— Ульяна! — отец, зашедший в палату, повысил голос, и девушка ретировалась с локтей на подушку, вжалась в нее шеей, все еще не желая признать произошедшего.

Никольский присел рядом с дочерью и сжал ее руку, но Уля не среагировала, только завороженно смотрела на одеяло, где покоились ее ноги. Она гипнотизировала свои конечности, которые не выполнили ни одной команды, отданной ее мозгом. Ни одной.

Ульяна не могла поднять ногу, пошевелить пальцами, согнуть в колене, ничего. Полная потеря чувствительности и двигательных функций. Покачав головой, девушка метнула взгляд к отцу и натянуто улыбнулась.

— Я сломала позвоночник?

— Милая…

— Папа, говори как есть. Я больше не смогу ходить?

— Нужна операция, но шансы очень высоки. Все будет хорошо, слышишь?

— Слышу, — Ульяна ухмыльнулась, а на тумбочке зашумел телефон, как ни странно, но после аварии он остался жив.

— Это Степан, он звонит не первый раз. Я не решился брать трубку, подумал, что это должна сделать ты.

— Правильно подумал.

Улька скинула вызов, а Никольский вытянул шею в возмущении, но дочь опередила его вопросы, сразу давая ответ:

— Я не хочу портить ему жизнь.

— Ульяна…

— Если я не встану, то он будет лишь мучиться со мной, папа. Я не имею права давить на его человечность и благородство.

— А как же и в горе, и в радости? — Олеся Георгиевна ворвалась в палату с раздражением, ее рейс задержали в аэропорту и, кажется, вытрепали все нервы, которые и так были на пределе после произошедшего с ее дочерью.

— Мама, — Улька вздохнула, ей захотелось отвернуться, спрятаться ото всех, но, кажется, сейчас это уже было невозможно.

— Что «мама»? А как же любовь? Не ты ли мне говорила, что она у вас есть? Не ты ли устраивала истерики и скандалы? А теперь вот так просто списываешь его со счетов.