Полный финиш

Воронцов поднял голову и спросил:

— Какой еще бритоголовый товарищ?

Я через силу улыбнулась:

— Примерно таким же тоном спрашивал Иван Васильич Бунша: «Кака-а-ая така-а-я собака?! Не позволю о царях такие песни петь!»

— Э… как?

— Это в «Иван Васильевич меняет профессию», — пояснил плохо разбирающемуся в кинематографе Воронцову Тоша Крылов. — Когда гусляры поют: «К на-а-ам еде-ет собака-а-а крымский ха-ан! Собака!!»

— Ну да, — произнесла я. — А что касается этого моего знакомого из соседнего купе… так Костя и Паша тоже успели с ним познакомиться и даже немного подраться. Не поделили что-то они там.

Немякшин показательным жестом пощупал синяк и пробормотал:

— Не что-то. Не они. Не там…

В этот момент Крылов щелкнул доминошкой по столу и провозгласил:

— Ну че, считайте, сколько у кого… «рыба»!

— А-а-ат уроды! — отозвался Ковалев, скептически взглянув на целый частокол домино в своих руках. — По ходу, я в жопе.

И он бросил кости на стол.

— Ну что, — сказал Воронцов, который уже прекрасно вошел в игру, — так… двадцать пять… тридцать три… м-м-м… сорок три очка. Да-а-а! Значит, тебе по ушам сорок три раза. Тяни карту.

Ковалев вытянул из колоды одну карту и картинным жестом перевернул ее. На ладони лежал туз.

— Хе-хе! — сказал Немякшин. — Одиннадцать очков! Значит, одиннадцатью картами сорок три раза. Это называется Гитлер капут!

Тем временем Тоша отсчитал одиннадцать карт и, крепко зажав их в пальцах, с силой ударил по мясистому уху несчастного Ковалева.

К десятому удару ухо Кости стало пунцовым. К двадцатому — налилось кровью. После тридцатого удара Ковалев начал подпрыгивать на сиденье с коротким гортанным криком: «Ой, бля-а-а!» Сорок второй и сорок третий удары Крылов влепил несчастному проигравшему так, что тот утробно завыл — не без комикования и игры на публику — и закрыл распухшую ушную раковину пятерней.

Крылов демонически захохотал и передал колоду Немякшину, который помусолил ее в руках и несколько раз ударил по краю стола, вероятно, отрабатывая удар.

— Если ты, дебил, будешь бить, как этот длинный осел, то я тебе в торец пришлю, — посулил Костя и, очевидно, не удовлетворившись вербальными разъяснениями, перешел к более доступной для понимания форме втолковывания простых истин: одной рукой обхватил шею юного «Жака Паганеля», а вторую — вполне профессиональным приемом — упер в верхнюю часть черепа Немякшина. Отчего голова последнего оказалась в тисках, а Паша захрипел:

— Да ты че, башку свернешь, бар-р-ран!!

Ковалев, смеясь, отпустил его, а Немякшин еще долго растирал шею и, вероятно позабыв о моем присутствии, долго и старательно ругал «бульдога», титулуя его всяческими пышными наименованиями…

А хватка у Ковалева — ничего.