Пожнешь бурю

Девушка не сводила с них глаз, пока они проплывали туда-сюда перед ее бледным лицом, капитан улыбнулся и положил документы на стол.

– Я скажу, что меня обманом вынудили их подписать, – слабо проговорила Мереуин.

Он беззаботно развел руками:

– Очень жаль, моя дорогая, но, поставив на этих бумагах подпись, вы пропали, совсем пропали!

Слова его прозвучали в ушах Мереуин похоронным звоном, и она вступила в борьбу с усиливающимся отчаянием, которое угрожало ее одолеть.

– Когда придем в гавань, вы получите свой экземпляр, – добавил капитан как ни в чем не бывало, допивая вино из бокала. – Другой останется у меня, и я передам его вашему новому владельцу.

Пухлые губы Мереуин задрожали. Она никогда никому не будет принадлежать, никогда! Прежде чем «Горянка» придет в гавань Уилмингтона, она должна завладеть этими бумагами, чего бы это ни стоило!

– Все в порядке, капитан?

Оглянувшись, Мереуин увидела Барроуза, который заглядывал в приоткрытую дверь, с любопытством глядя на нее из-под кустистых бровей.

– В полнейшем, – . спокойно ответил капитан Кинкейд, – и теперь, раз уж ты здесь, можешь проводить мисс Макэйлис обратно в ее апартаменты. – От улыбки Кинкейда девушка содрогнулась. – Мы еще побеседуем, моя дорогая.

Барроуз, едва дождавшись, пока люк полностью откроется, пихнул туда свою юную пленницу, которая неуклюже рухнула на дно трюма. Мереуин на четвереньках заползла на солому в самый темный угол, закрыла лицо руками и дала волю жгучим слезам, жалобно всхлипывая от страха перед тем, что сулило ей будущее. Она оказалась в руках сумасшедшего и знала, что без удостоверяющих личность документов не имеет ни малейшего шанса вновь обрести свободу.

В последующие дни пассажирам «Горянки» разрешили некоторое время проводить на палубе, если позволяла погода. Хотя в начале весны в Северной Атлантике обычно бушевали штормы, «Горянка» на удивление редко попадала в полосу непогоды. Ведущий в трюм люк частенько открывался, и находившиеся внизу люди получали возможность глотнуть свежего воздуха.

Мереуин поражалась количеству несчастных, появлявшихся из темноты трюма, испытывая немалое сострадание к изможденным существам в отрепьях, с исхудавшими лицами, с пустыми, лишенными надежды глазами. Многие из них разговаривали с сильным акцентом, присущим уроженцам Шотландской низменности, но несколько раз она улавливала знакомую и любимую картавость горской речи и даже гэльскую речь.[14] Однако, когда девушка пробовала заговорить с этими людьми, ее встречало либо каменное молчание, либо, хуже того, откровенный страх.