Прости меня, если сможешь

Очевидно, рекомендовано для того, чтобы в критических ситуациях ослабить дар и снизить до минимума «давление» магии в «системе». Пустой — значит, выпил. Горлышко влажное — значит, можно надеяться, то сегодня."

"В принципе, всё, чем он мог облегчить свое состояние, он принял. Может, и пронесет. Должно пронести. Значит, мое дело — продолжить благодарный целительский труд, который я бы сформулировала как симптоматическое лечение. Я устало опустилась на кровать носорога. Последние полтора часа ему уверенно становилось хуже, и все это время я занималась тем, что обтирала взрослого мужчину, как младенца — подмышки, внутреннюю поверхность рук и ног, растирала ступни и ладони.

Светлый метался и бредил — но в себя упорно не приходил.

Это начинало беспокоить. Чем он накачался?! Пряча беспокойство и жалость за злобным шипением, я старательно орудовала полотенцем, смоченным в растворе обычного уксуса и отжатым. Несмотря на кажущуюся простоту действий, я обессилела. А, возможно, виной тому была внутренняя опустошенность — и усталость, рухнувшая мне на плечи, была моральной.

Когда мы воевали, всё было не так. Все казалось… правильным. Оправданным. Потом понемногу всё стало меняться, я медленно разочаровывалась в происходящем — но не в самих идеях. Но даже тогда я была уверена, что все делаю правильно.

А теперь мои поступки легли мне на плечи непомерным грузом. Мне не раз и не два доводилось удерживать по эту сторону черты поломанных, изувеченных людей. Вцепившись зубами, тащить с того на этот свет пострадавших соратников. Но никогда эти страдания не были делом моих рук.

Понимая, что больше для Мэтта сделать я ничего не смогу, я осторожно пристроилась рядом и прижала рыжую голову к своей груди, обняла горячие плечи и, прислонившись к его макушке щекой, принялась тихонько напевать колыбельную, укачивая светлого, стараясь вернуть его ощущениями в детство и дать то чувство защищенности и безопасности, какое только младенец может испытывать, когда его укачивает мать.

— Баю-баюшки-баю… — напевала я, оглаживая широкие плечи и, кажется, сама понемногу успокаивалась, чувствуя под ладонью горячую гладкую кожу.

 — Спи мой маленький малыш…

Пальцы сами собой запутались во влажноватых чуть вьющихся прядях, и я потерлась о них щекой.

— Тебе песенку пою, — мурлыкала я в макушку светлому, — С неба опускайся тишь…

Горячее неровное дыхание щекотало грудь даже сквозь ткань ночной рубашки. Мэтт притих, перестал метаться, и я смела надеяться, что это означало только то, что кризис наконец миновал, а не то, что это дыхание на груди — последнее.