Противостояние

Кусты недалеко от меня раздвинулись. Появились Дисар с Селидом в сопровождении немца, которому я вручал письмо для Дитриха.

— Макс Са, — Дисар зажимал руками рану на левом плече, — с ним было ещё двое человек. Тех мы убили, а он не стал сопротивляться.

Немец был без оружия, на плече висела кожаная сумка, врученная мной ему в Мехике. Сорвав ее с плеча, он торопливо вытащил пергамент: у меня в глазах потемнело от печати на сургуче. Даже не зная, что написано в письме, в этот момент я решил, что никакого мира с Дитрихом не будет, пока он пользуется печатью-свастикой.

Разломав сургуч, развернул пергамент: ровной строчкой шли немецкие слова, но для меня они были китайской грамотой.

— Куда вы дели трупы? — спросил Борд у Дисара.

— Оставили там, — махнул рукой на север Селид, не получивший раны в бою.

— Их надо спрятать, — Борд посмотрел на меня, ожидая реакции.

— Ты прав, Борд, трупы надо спрятать, следы боя убрать."

"Взяв с собой троих воинов, Борд бесшумно скрылся среди кустов. Немец пытался мне что-то сказать, выговаривая непонятные слова. Прислушавшись, я уловил знакомое «Grossebert».

— Grossebert? Там? — указал я рукой в сторону вражеского лагеря. Немец отрицательно замотал головой, указывая больше на запад, чем на север. Впервые в жизни пожалел, что никогда не интересовался немецким языком: бывший пленный был взволнован, показывая рукой на северо-запад и повторяя на немецком название гигантской пушки.

Я чуть не стукнул себя по голове, когда меня осенило: Дитрих ждал не вестей от Ганса, он, скорее всего, ждал свои обозы, среди которых, возможно, шла и его чудо-пушка. Попытавшись себе представить, как транспортировать тяжеленую пушку по бездорожью, я не нашел приемлемого варианта.

Почти полчаса, жестикулируя, перемежая английские и русские слова, пытался добиться сведений от немца. Европейские языки схожи, многие слова имеют один корень. Повторяя по слогам слово на неизвестном языке, иногда можно по фонетике уловить смысл.

Оставив гонца в покое, присел у костра: если интуиция и логика меня не подводят, пушек в лагере нет. Они в пути, и именно потому Дитрих не нападает, а дожидается своего чудо-оружия.

Немец не напуган встречей с нами, он не сопротивлялся и ведет себя так, словно мы практически друзья. А что если он хочет перейти на нашу сторону и подсказывает, что пушки ещё в пути? Если перебить охрану и обслугу той кавалькады, можно ли испортить их так, чтобы пушки стали непригодны к стрельбе?.. А если это ловушка?..

Но откуда Дитрих мог знать, что мы последуем за отпущенными немцами и расположимся так близко? Этого он не мог предвидеть никак! Значит, немец говорит по своей инициативе.