Эра милосердия

— Ох, просто вспомнить жутко! — сказал Соловьёв, судорожно затягиваясь и осторожно поглаживая пальцами кровоподтёк на щеке, но Жеглов оборвал его:

— Что ты раскудахтался, как баба на сносях! Дело говори!..

— Глебушка, я и говорю! Топорков встал вот сюда, за дверь, а я продолжал сидеть за столом…

— Руководил, значит? — тихо спросил Жеглов.

— Ну зачем ты так говоришь, Глеб? Будто это моя вина, что он в Топоркова попал, а не в меня!

— Ладно, ладно, рассказывай дальше…

— Вот, значит, открыла Вера входную дверь, впустила его в комнату, и пока он с темноты на свету не осмотрелся, я ему и говорю: «Предъявите документы!» Топорков к нему со спины подошёл, он оглянулся и, гад такой, засмеялся ещё: «Пожалуйста, дорогие товарищи, проверьте, у меня документы в порядке» — и полез во внутренний карман пальто.

Топорков хотел его за руку схватить, и я тут к ним посунулся, а он вдруг из кармана прямо в упор — раз! В Топоркова! И так это быстро получилось, и выстрел из-под пальто тихий, что я и не понял сразу, что произошло, а он выхватил из кармана пистолет и в лицо мне им как звезданёт! И сознание из меня вон! Упал я бесчувственно, а он убежал…

Я хотел его спросить, как выглядит преступник, но вдруг из угла раздался тихий скрипучий голос:

— Врёт он вам, не падал он в бесчувствии…

Это Верка сказала.

Соловьёв дёрнулся к ней, но Жеглов заорал:

— Молчать! Будешь говорить, когда спрошу! — И повернулся к Верке: — А как было дело?

Верка, глядя прямо перед собой, не моргая, заговорила, и лицо у неё было неподвижное, как замороженное:

— Упал он на четвереньки, когда Фокс его револьвером шмякнул, а Фокс ему говорит и револьвером в затылок тычет: «Лежи на полу десять минут, если жизнь дорога».

И мне говорит: «Если узнаю, что это ты, сука, на меня навела лягавых, кишки на голову намотаю, а потом повешу…» И пошёл…

— А этот? — спросил Жеглов, показывая на Соловьёва.

— А что этот? Полежал маленько и побёг по телефону звонить. А я посмотрела вашего раненого — у него кровь ртом идёт, в грудь ему пуля попала…

Жеглов долго молчал, смотрел в пол, и я впервые увидел в его фигуре какую-то удивительную обмяклость, ужасную, нечеловеческую усталость, навалившуюся на него горой.

— Глеб! — закричал Соловьёв. — Да ты что?! Неужто ты этой воровке, марвихерше противной поверил? А мне, своему товарищу…

— Ты мне не товарищ, — сказал тихо Жеглов. — Ты трус, сволочь. Ты предатель. Вошь ползучая…

— Не имеешь права! — взвизгнул Соловьёв. — Меня ранили, ты за свои слова ответишь!..

— Лучше бы он тебя застрелил, — грустно сказал Жеглов. — С мёртвого нет спроса, а нам всем — позора несмываемого.