Эра милосердия

Неверным лунатическим шагом подошёл к вешалке, надел, путаясь в рукавах, своё пальто, сшитое из перекрашенной шинели, направился к двери, и все ребята отступали от него подальше, будто, дотронувшись рукавом, он бы замарал их.

Он уже взялся за ручку, когда Свирский сказал ему в спину:

— Вернитесь, Соловьёв…

Соловьёв резко повернулся, и на лице у него было ожидание прощения, надежда, что Свирский сочтёт всё это недоразумением и скажет: забудем прошлое, останемся друзьями…

А Свирский постучал легонько ладонью по столу:

— Удостоверение сюда…

Соловьёв вернулся, положил на стол красную книжечку, взял забытый «Казбек» за сорок два рубля и положил в тот карман, где лежал пистолет.

И ушёл. А шапку забыл на вешалке…

А мы всё молчали и старались не смотреть друг на друга, как будто нас самих уличили в чём-то мучительно стыдном. И неожиданно заговорила Верка, наблюдавшая за нами из своего угла:

— Он сказал Фоксу, что вы его здесь дожидались…

— Что, что? — развернулся к ней всем корпусом Свирский.

— Ничего — что слышал. Фокс навёл на него револьвер и говорит: «Рассказывай, краснопёрый, кого вы здесь пасёте, а то сейчас отправлю на небо…» Ну, ваш и сказал, что сам плохо знает — какого-то Фокса здесь ждут.

Тот засмеялся и пошёл…

Через час умер Топорков. Из больницы Склифосовского Копырин повёз меня и Глеба домой. Жеглову, видимо, не хотелось с нами разговаривать — он прошёл в автобусе на последнюю скамейку и сидел там, согнувшись, окунув лицо в ладони, изредка тоненько постанывая, тихо и зло, как раненый зверь. Я сидел впереди, за спиной Копырина, а он досадливо кряхтел, огорчённо цокал языком, вполголоса говорил сам с собой:

— И отчего это люди так позверели все? Жизнь человеческая ни хрена не стоит.

И сколько этой гадости мы уже отловили, а всё покоя нет. И снова убивать будут, и конца-края всему такому безобразию не видно… Сейчас-то чего им не хватает? Вроде жизнь после войны налаживаться стала…

— Не бубни зря, старик, — сказал глухо Жеглов. Балансируя руками, он прошёл по раскачивающемуся нашему рыдвану, присел на корточки рядом с Копыриным, крепко взял его за плечо, заглянул в глаза, попросил настойчиво: — Выпить бы сейчас хорошо, Иван Алексеич…

— Оно бы, конечно, хорошо, — уклончиво сказал Копырин, мазнув себя кулаком по жёсткому щетинистому усу.

 — Так ведь ты, Глеб Егорыч, сам знаешь…

— У тебя дома есть, — твёрдо сказал Глеб. — И хоть сегодня ты своей жены не бойся. Скажи, что для меня — я со следующего аттестата отдам.

— Так не в том дело, что отдашь, — покачал головой Копырин. — По мне выпивка хоть совсем пропади. Бабы боязно…

А сам уже сворачивал на Складочную улицу, к своему дому на Сущёвке.

— Ох, даст она мне сейчас по башке, — боязливо бормотал Копырин.