Реки не замерзают

— Да к

мармеладу он дрянь добавляет, — пояснил плюгавый.

— Извращенец, —

лысый плюнул Антону под ноги, — была б моя воля… — Он не договорил и тоже

заспешил через переход.

— Да к

Мармеладычу я, он тут неподалеку, —  Антон попытался, было объясниться с

плюгавым мужичком, но тот, оказавшись без боевой поддержки лысого, затравленно

зыркнул глазами по сторонам и юркнул за спины прохожих.

— К Мармеладычу

я, — Антон на мигающий зеленый побежал через переход.

— Беги, беги… —

продребезжал ему в спину ехидный тенорок, — Иных уж нет, а те далече…

— Сам ты

извращенец, отстань, — выдохнул на ходу Антон и, не услышав ответа, перевел дух

— не облегченно: привычное состояние вернулось, но притащило с собой тревогу

всех недавних событий. Антон внутренне сжался, испуганный необходимостью сейчас

что-то обдумывать и разрешать. Потом, позже, — приказывал он себе и цеплялся

взглядом за серый асфальт. И воздух вдруг посерел, сгустился, так что он с

трудом заставил себя повернуть в знакомую арку. Но рабочее место Мармеладыча

пустовало… Где? — Антон почувствовал щемящую боль в груди. — Я пришел,

Мармеладыч, ты где?

— Дяденька, дай

на хлеб.

Антон вздрогнул

и увидел рядом с собой девочку лет восьми в тяжелых ботинках, словно

реквизитных — из старых военных фильмов. Дитя войны… (Думая о Мармеладыче, он

подумал и об этом и даже вспомнил какие-то смутные эпизоды из тех самых

фильмов.) А Мармеладыч, наверное, был тогда такой же…

— Возьми, — он

протянул девочке горсть монет, — А ты не знаешь…, — он не договорил: увидев в

стороне Домну Николаевну и молодого высокого священника, метнулся к ним. Однако

подойти отчего-то не решился и вслушивался в их разговор издали.

— Он вчера

вечером ко мне подошел, — говорил батюшка, задумчиво теребя свою небольшую

бородку, — мне бы, говорит, поисповедоваться и причаститься. Я ему: Иван, что

за спешка? Давай, мол, сегодня поисповедую, а причащу, как положено, за

литургией. А он: нет, мол, поздно мне завтра. А голос такой тихий, а сам весь

собранный, внимательный. Я ему: ты что ж, помирать собрался? А он так виновато

кивает: мол, да. Хотел я его отчитать, да присмотрелся: вижу, не шутит старик.

Подумал: вдруг и вправду сегодня же отойдет, а я его без напутствия оставлю?

Тем более, Дары запасные есть. Он мне: не бойся, мол, батюшка, я сегодня в рот

не брал ничего и не пил даже. Тут уж я согласился: быть по-твоему. Хотя все же

думал, что блажь это стариковская — мало ли что на ум придет? А он ведь не

соврал. Так и вышло: к утру, сказали, отошел.

— Жалко

старика, — поддакнула Домна Николаевна, — он хоть и с голытьбой водился,

мужик-то безвредный был.

— Что ты? —

священник укоризненно покачал головой. — Он под Архангелами столько лет сидел,

людям добрым словом помогал. Знаю я кое-что.