Реки не замерзают

Мысли его

разбегались: нет, нужен завершающий аккорд… такой трагической высоты, чтобы

небо расступилось… чтобы поняли, что такое для нас был Мармеладыч… (Инженер

мямлил про какие-то воображаемые стаканы, в которые следует, дескать, налить

воображаемую водку и помянуть…). Антон потянулся и, тронув Харитонова за рукав,

жестом предложил ему остановиться: довольно…

— Да я что? —

тут же, стушевавшись, пожал плечами инженер. — Я ведь только так, не по

настоящему, в воображении, так сказать, предлагаю помянуть нашего товарища… А

это — и потом... можно…"

"— Вечная

память, — вдруг громко, так что все взгляды разом обратились на него, сказал

Антон, — вечная память рабу Божию… (он чуть не произнес

""Мармеладычу"", но, вовремя вспомнив, избежал досадной ошибки) Ивану.

Он ушел, закрыл за собой дверь… Иван, Иван Сергеевич… Ушел. Да, так бывает

однажды с каждым. Простите за нелепые, быть может, слова… — тут голос Антона задрожал,

он запнулся, оглядел присутствующих (он чувствовал, что растирает что-то

невидимое между пальцами, влажными и горячими, смутился, спрятал руку в карман

брюк, но тут же вытащил) и взволнованно продолжил: — Ушел, но кое-что оставил,

всем нам. ""Что?"" — быть может, спросит кто-то. — ""Что мог

оставить после себя нищий старик, много лет просящий подаяние у стен

храма?"" Я мог бы не отвечать, в этом нет нужны: каждый знает, что ему

оставил Мармеладыч. Но все равно скажу: этот воздух, этот солнечный свет, эту

землю, этот город, наконец, которого мы себя лишили. Теперь мы можем жить

здесь. Теперь мы знаем как! Ведь и здесь есть часть того, что в полноте скрыто

там, за дверью. Осколки — но если их разглядеть, то и это хорошо, и с этим

можно жить, зная, что где-то есть целое. А оно есть, от него и отделяет дверь,

в которую ушел наш Мармеладыч. Потому и говорил он о смерти — чтобы достойно

открыть однажды вот эту самую дверь; самим открыть и войти достойно, и быть

встреченными с радостью, ибо отсюда, как не раз напоминал Мармеладыч, мы

начинаем или жить вечно, или вечно умирать (Антон автоматически отметил, что

повторяется, и удивился тому, что сейчас его это не волнует; сквозь окружающие

его лица он с какой-то необыкновенной отчетливостью увидел мамино лицо: она

улыбалась, поправляла свой шелковый платочек и слушала его, и он сам слушал,

слушал свой теперь спокойный голос.) — И еще — это очень важно! — чтобы кто-то

остался за спиной… и хотел помочь… и знал, как... Все это и оставил нам

Мармеладыч. Вечная ему память!

Все молчали.