Реки не замерзают

Что-то долго наводит, да и не в ту сторону,

поди? Деревням их будто бы под снос судьбу определили: людишек по рукам и ногам

повязали нищетой да безправием, раздор промеж всех посеяли да зависть и

раскидывают теперь по сторонам. Что приглянется — к себе подбирают, остальное —

в выгребную яму. Выборы вот были. Приехали, привезли ящик выборный, протоколы.

Говорят: ставьте здесь галочки. — А почему здесь? Какие ж это выборы? — Здесь и

все! А не то совсем худо будет, последнего, мол, лишитесь… Вот и выходит, что

за Кучумовых и Полубенских мы голосовали. Они же хозяевами новыми после выборов

пришли? Им ведь деньги дали, что б лес наш да землю покупать? Мужику-то за труд

от зари до зари копейку жалеют, а им, значит, просто так миллионы — нате вам?

Иван Васильевич тяжело вздохнул и шибче затюкал топором…

Как рассвело,

вернулся в дом, вскипятил воду и, благословясь, сел чаевать. Пил в накладку,

обмакивая кусочки сахара в точащую благоухания полевых трав обжигающе-горячую

янтарную жидкость. С расстановкой делал маленькие глоточки, стараясь подольше

задержать ощущение того, как истаивает во рту набухшая луговыми ароматами

сахарная плоть. Со стены, с портрета в деревянной перламутровой рамочке

укоризненно смотрела на него незабвенная Анастасия Романовна. Строгие глаза ее

будто бы обличали: экий ты угодник чреву, Иван! Оставила тебя на минуту одного,

а ты и дела другого не знаешь, как, чуть свет, сластям предаваться!

— Прости,

Анастасья, — повинился Иван Васильевич, — тебе-то прохлаждаться, да бока греть

вдосталь не довелось, иной тебе вышел Божий суд, а я уж за тебя тут бока

погрею, пока Господь обновя нас не соединит. Я уж, прости, обленился совсем,

больше все на печи лежу. Нынче вон свадьба у Федьки Авдотьиного. Помнишь, как

нянчила его на руках? Наш-то Федор-пострел уж на девок заглядывался, а их

Федька еще в пеленки писал. А ты, чуть минута свободная, к Авдотье бежать и,

ну, мальца ее пестовать — вот ведь радость тебе была! Как за своих обоих, тех

что Господь прибрал — ну, тут, опять же, Божий суд, — Иван Васильевич

перевернул пустую чашку вверх дном и накрыл ее ладонью. — Так что свадьба у

любимца твоего Федьки... — Иван Васильевич опустил вниз глаза и покачал

головой. — Только я не пойду, прости, так уж вышло. А поглядеть, погляжу и тебе

потом расскажу. Ну, да ладно, — вздохнул он тяжело, вставая, — пока роса,

травку под окнами обкошу, а то пред людьми стыдно.

С утра пораньше

у дома Касмановых загремела музыка.

""Послушай,

все в твоих руках... Все в твоих руках, все в твоих руках…"", — занудливо

мямлил, не понять чей — то ли мужской, то ли женский? — голос.

Иван

Васильевич, подкашивавший дотоле траву у крыльца, остановился и в недоумении

пожал плечами.