Реки не замерзают

Неужели не тянет к родному дому, к колыбели своей? Федька ведь вырос

здесь, и после армии четыре года отжил, а как уехал к шуринам, Даниле и Никите,

в Тулу, на завод оружейный — большими заработками поманился — год от года все

реже и реже нос казать стал. Теперь уж и вовсе позабыл родимую сторону.

Федька-то ладно — он уж сам мужик немолодой, а вот внучат хотелось бы повидать.

Как бабка померла, так отрезало их совсем от деда. Иван Васильевич вспомнил,

как посмеивалась поначалу Анастасия Романовна над сынком, ставшем в одночасье

туляком:

— Туляне за

семь верст комара искали, а комар на носу.

— А вы,

псковичи, — небо кольями подпирали, — отбояривался тот, — и вообще, вы —

капустники, мякинники и ершееды.

— А вы —

самоварники, — смеялась Анастасия Романовна.

— Вот, гляди,

не буду приезжать, — кипятился Федор."

"— Без корня и

полынь не растет, — улыбалась Анастасия Романовна, но тут лицо ее строжало, и

она уж с серьезными нотками в голосе добавляла: — Глупа та птица, которой

гнездо свое немило.

Выходит, немило

гнездо-то наше. Нарожать-то нарожали, а научить не научили. Иван Васильевич

сокрушенно склонил голову. Задумчиво сорвал сухой стебелек, потянул в рот.

Нарожали… Первенец-то Митька во младенчестве умер, второй вот — Федор, а

третьего он опять Дмитрием назвал. Уж как Анастасия против была! Куда там? Он

на своем умел стоять! А сердце материнское вещее — чуяло беду. Шесть лет было

Дмитрию. Повели его в воскресенье в кино, а там буза какая-то возникла промеж

парнями. И как Митька им под руку подвернулся, под чей-то нож? Ума не

приложить. Разом жизни и лишился. Такая вот туга-беда… ""Живем, поколе

Господь грехам нашим терпит"", — говаривал покойный отец Сильвестр. Только

какие у Митьки-то грехи? Нет, не по его винам, — по родительским. Отец

Сильвестр — это прежний батюшка; нынешний, что венчать Федьку Касманова будет,

— отец Никон. Молодой — и тридцати-то лет, поди, нет? К тому же — полная отцу

Сильвестру противоположность. Тот маленький, тщедушный был, борода — седой

паклей на грудь, доброта в глазах и улыбка завсегда на ясном детском личике.

Отец же Никон, хоть и худой, но высокий, борода стрижена, в глазах огонь, а

губы, как месяц перевернутый, уголками вниз смотрят. Обличает всех, а на слово

доброе скуп. Отец Сильвестр тоже поучать любил, но делал это ласково, с

отеческой теплотой. ""Детушек воспитать — не курочек пересчитать… Кто к

Богу, к тому и Бог… Одно проси: Господи, прости…"" — просто у него это

выходило и на сердце легко ложилось.

Иван Васильевич

припомнил оставшиеся от Анастасии Романовны записки с наставлениями покойного

батюшки. Она для памяти их хранила и в последние годы вечерами читала вслух.

Особенно часто — письмо батюшкино к своему сыну.