Реки не замерзают

Он обрушивался сверху всей своей чудовищной

массой, давил и при этом злорадно сипел: “Я тебя научу Родину любить,

паршивец!” Сбитнев чувствовал, как мужик вытаскивает из брюк ремень и понимал,

что сейчас его будут нещадно пороть. От этого становилось, ужас как, страшно,

но мочи кричать не было… Каждый раз Сбитнев просыпался в поту и до утра уже

никак не мог заснуть. Самое странное, что голос этого чудовища был до боли

знаком. Только вот чей? Мучительно напрягая память, Сбитнев копался в ее

пыльных кладовых, но, увы, кроме англоязычных инструкций и каких-то листков,

исписанных на малопонятном иврите, ничего не отыскивалось. С кошмара ночного он

перескочил на кошмар недавний — бред Шимановича. “Тонкая бестия, — припоминая

все сказанное о нем, подумал Сбитнев, — погоди у меня паршивец. Но как красиво

сказал: мужественное, волевое лицо! (Тут Сбитнев почувствовал, как приятная,

теплая волна растекается по всему телу). А что? Прав ведь шельмец: и

мужественный и волевой…” Но вдруг выпал из какого-то темного закуточка

заплесневелый памятный блокнотик, и Сбитнев отчетливо вспомнил, как лет восемь

назад, когда его еще не возили в персональном автомобиле под охраной

мордоворотов, когда ездил он на метро, как и прочие граждане, повстречали его в

подворотне два подпитых уголовника — щуплые, низкорослые с тупыми

неодухотворенными лицами, но изрядно разгоряченные спиртным и от того

нагловатые и безцеремонные. “Мужик, — прогундосил, легко ухватив его за  руку

один из них, — тудема-сюдема, дай закурить, в натуре”. Сбитнев хотел отбросить

руку и отбрить нахала резким словцом, но от чего-то вдруг онемел языком и одеревенел

мышцами. Он вдруг отчетливо понял, что оказался один в этой темной подворотне,

и, кричи не кричи, никто не придет на помощь. Он почувствовал, как оборвалось

куда-то вниз его сердце и как подгибаются разом ставшие ватными колени. “Не

надо-о-о!” — протяжно, как-то совсем по бабьи, пропищал он. Граждане

уголовнички сами оторопели от такой его реакции. Они переглянулись и стали

торопливо шарить по его карманам. “Возьмите все, только не убивайте” — просяще

шептал Сбитнев, чувствуя  абсурдность ситуации. “Очень надо о тебя мараться,

мерин, — прошепелявил другой мужичек, вытряхивая на асфальт содержимое его

бумажника, — ты сам нам отдался, как девка дворовая, мы не просили, но раз дают

— бери” Сбитнева обрыскали-ощупали, два раза вполсилы ударили в живот, от чего

он согнулся и упал на колени; потом ему влепили подзатыльник и на этом оставили

в покое.