Рой

 — Глядите-глядите, а то сейчас опять хвост трубой и…

— И побегу! — рассердился Тимофей. — У меня работа такая, служба! Мне деньги платит государство!

Он хлебанул несколько ложек, зажевал огурцом, чтобы унять пожар во рту, и увидел сопливый нос третьей по счету дочери.

— Опять? — строго спросил он и поймал ее за нос. — Ну?

— Больсе не будю-у! — пропищала дочка, но глаза сияли. Тимофей вытер пальцы штаны и взял ложку.

— Смотри, Марья, — предупредил он. — Сопливую-то замуж не возьмут.

— Не Марья она — Наташа, — поправила жена.

— Я — Натаса, — сказала дочь и показала на сестренку: — Она — Малья.

— Дожился, папаша, — не отступалась Валентина. — Забыл, как детей зовут.

— Да где ж их упомнить? — засмеялся Тимофей. — Ты и сама путаешь… Слышь, а стрелял-то Сажин. Помнишь, заезжали как-то?.. Он, стервец… В милицию сдал… От бати тоже ничего? Слышь, с батей плохо у нас. Надо ехать к нему, разобраться.

— Вечно у вас так, — отмахнулась жена. — Вы, Заварзины, хорошо-то жили когда? Как люди? Путаники… Порода у вас такая.

— Ах ты, солнышко наше ясное, — доносилось из спальни. — Лебедица ты белая! Ишь, вся в мамочку родимую, как две капли воды…

Теща безбожно врала: все шестеро дочерей, одна к одной, были похожи на Тимофея.

Материного и в помине не было, и это всегда радовало Тимофея. По старой примете дочки, похожие на отца, должны быть счастливыми. Впрочем, это и Валентину радовало, но только в мирные времена.

Они были ровесниками, но Валентина казалась Тимофею старше — по бабьему рассудку, по заботливости и предусмотрительности. Но случалось днем, когда между ними проскакивала искра, Валентина менялась, как небо в грозу. Она носилась по квартире, гремела мебелью, ведрами, хлопала дверями, и если под ноги в этот момент кто-то попадал и, отлетев, начинал реветь — а как правило солисту тут же дружно подтягивал хор, — Валенина в отчаянии вздымала руки:

— Да чтоб вы попередохли, заварзинское отродье! Навязались вы на мою душу, ироды горластые, напасти на вас нету!

Горластые ревели еще пуще, и вместе с ними начинала плакать теща, потом сама Валентина.

Тимофею в такие минуты тоже хотелось уйти куда-нибудь и пореветь. Однако Валентина вытирала слезы и принималась успокаивать ребятишек.

— Ну-ка, тихо! Я кому сказала? Сейчас папке скажу — протокол составит.

И улыбалась при этом — тепло, ласково, долгожданно, словно солнышко после дождя.

— Ты бы хоть съездила когда со мной, — сказал Тимофей, доедая борщ: девчонки подставляли тушеную картошку. — Посмотрела бы сама, что творится."

"— Еще чего — съездила! — огрызнулась жена. — Мало тебя одного там… Хоть бы раз за клюквой свозил! Бабы вон ведрами прут, а у нас опять ни ягодки.

— Клюквы я наберу! — отрезал Тимофей. — Брусники же привез? Привез. И смородину привозил.