С любовью, Рома

Рома легко засмеялся и хрипловато заметил:

— Мне тоже.

Уходил он также через окно.

Неловкость буквально сквозила между нами: я смущённо переступала с ноги на ногу, а он прятал глаза. При этом оба понимали, что больше никогда и ничто не будет как прежде.

***

Мы не встречались. Но мы абсолютно точно были вместе, только до конца не осознавали, в качестве кого. Внешне практически ничего не изменилось: мы не ходили по школе, держась за руки (Рома бы скорее руку себе отгрыз), не целовались, шкерясь по углам, не смотрели друг на друга влюблёнными глазами.

Мы просто были: сидели за одной партой, разговаривали, молчали, временами вместе делали уроки и занимались прочей подростковой фигнёй, вписывающейся в общепринятые рамки приличия.

Наверное, всё дело было в том, что на тот момент и Рома, и я, несмотря на все жизненные перипетии, по большей части являлись всего лишь детьми, которые пытались казаться взрослыми. В то время как наши сверстники познавали алкоголь, курительные смеси, вейпы, сигареты и прочие прелести подросткового бунта, мы с Черновым предпочитали попросту держаться рядом, ведь вместе было не так… одиноко.

  А может быть, мы слишком хорошо понимали друг друга на каком-то интуитивном уровне и опасались поднимать всё то, что хранилось в потёмках наших душ.

К тому же для этого нужно было время, а его  катастрофически не хватало — Рома почти всё время пропадал с братьями и отцом на новой квартире, занимаясь ремонтом. Александр Дмитриевич не терял надежды однажды вновь завоевать жену. Что думали остальные по этому поводу, оставалось тайной, один лишь Ромка без устали ворчал, жалуясь на эксплуатацию несовершеннолетних.

С его патологической тягой к чистоте и комфорту он тяжело переносил ремонтный хаос — вечную пыль, запах краски, горы строительного мусора. Однако жаловался он на всё это с таким упоением, что становилось ясно: радость от присутствия отца в его жизни перевешивала всё остальное.

— Ты по нему скучал, — однажды озвучила я очевидное.

— Ну это же папа, — немного подумав, пожал плечами Чернов, как если бы озвучил самую очевидную вещь в мире.

Для меня это было непостижимо. Вернее, на уровне мозгов я его прекрасно понимала.

К тому же мы говорили не о каком-то абстрактном папе, а о самом Александре Дмитриевиче, на которого я смотрела едва ли не с открытым ртом. Но в глубине души я Роману завидовала. Своего отца я не знала даже примерно. Мама умела хранить свои тайны, а бабушка лишь отмахивалась от  робких вопросов, задаваемых мной в детстве. А с возрастом я и вовсе пришла к неловкой догадке, что, возможно, мама попросту сама не знала, от кого родила. И это стало ещё одним поводом стыдиться своей жизни.