Седьмая жертва

Касается. И не кого-то, а именно ее.

Ей удалось, хоть и не без труда, настроиться на работу. К вечеру перед ней лежал список из четырех человек, от каждого из которых можно было бы ожидать столь неординарных действий.

УБИЙЦА– Если бы одни из нас умирали, а другие нет, умирать было бы крайне досадно, – усмехнулась бабушка.

Я с грустью смотрел на ее морщинистое усталое от беспрерывной боли лицо, с которого даже тяжелая болезнь не смогла стереть породистости, и впервые в жизни подумал о том, что мне будет ее не хватать. Всего два человека остались в моей жизни – отец и бабушка, жена не в счет, она слишком молода и глупа, чтобы значить хоть что-нибудь для моей души. А отец и эта старая сильная женщина составляли два главных стержня, на которых я держался. Отец был для меня примером служения Родине и настоящим Мужчиной, на которого я должен был равняться. Бабушка же являла собой образец стойкости, несгибаемости и бесстрашия. Она поистине ничего не боялась. Даже, как оказалось, смерти. Ей оставались считанные дни, она прекрасно знала об этом и все-таки умудрялась шутить.

– Сколько нужно прожить на свете, чтобы прийти к такому выводу? – спросил я, стараясь не показывать, как мне горько."

"– Не знаю, дорогой. Одному мудрому человеку удалось додуматься до этого к сорока годам, а я только повторяю за ним следом. Но повторяю, надо признаться, с чувством абсолютного согласия.

– И кто сей мудрец?

– Лабрюйер. Жан де Лабрюйер. Он жил во времена Людовика XIV и был воспитателем внука принца Конде. А тебе, потомку рода Данилевичей-Лисовских, стыдно этого не знать. Сейчас укол подействует, и я усну, а ты возьми томик Лабрюйера и прочти, тебе это будет полезно. Он стоит на той полке, где французские философы.

Я не знал тогда, вернее, не почувствовал, что это наш последний разговор.

Укол подействовал, бабушка уснула и больше не проснулась. Она спала и умирала, а я сидел рядом в глубоком кожаном кресле и читал: «Жизнь отделена от смерти длительным промежутком болезни для того, по-видимому, чтобы смерть казалась избавлением и тем, кто умирает, и тем, кто остается». От этой фразы я вздрогнул, она показалась мне беспредельно циничной и жестокой. Но уже в следующий момент я собрался с силами, заглянул внутрь себя и понял, что это – при всей своей циничности – правда. Я не хотел, чтобы бабушка умирала. Но и не хотел просиживать возле ее постели все свое свободное время. Я хотел, чтобы бабушка была здоровой и полной сил, а беспомощная и умирающая, она стала для меня обузой. Мне нужно было заканчивать докторскую диссертацию и проводить множество экспериментов в лабораториях.

Мучивший меня после убийства мамы вопрос о соответствии жизни и смерти окрасился отныне новыми оттенками.

Смерть неизбежна, и с этим надо смириться.