Семеро Тайных

Они боялись посмотреть друг на друга, и не зря: скорлупу затрясло, удары обрушивались с разных сторон.

Глава 47

Багровое солнце медленно опускалось. Башня слегка вздрагивала, но уже глухо, а дыхание колдунов, напротив, выравнивалось. Хакама первая ощутила, что хотя от усталости едва может пошевелить губами, однако напор выдержали.

— Сколько? — прошептала она.

Воздух был горяч, пропитан запахом пота, хриплое дыхание раздавалось сразу из восьми глоток, но ее услышали, Россоха выругался, задыхаясь и хрипя, как загнанный конь, бросил люто:

— Одна!

— Чт-т-то?

— Последняя, — повторил он сипло. — Теперь мы крепим твою...

Мир покачнулся перед ее глазами. Когда зрение очистилось, она рассмотрела, что башню окружает ее скорлупа, а дальше по степи расходятся семь выжженных кругов, где земля спеклась в отвратительную ноздреватую массу."

"Семеро мужчин, бледных и взмокших, стояли у окон. Она видела, как дрожит над ними воздух, все держат последний барьер всеми силами, все вливают свою мощь в ее скорлупу!

— А где он?

— Сейчас взгляну, — ответил Россоха. — Пора...

Несмотря на потрясение, ее сердце радостно екнуло. Могучий колдун, полный силы, которой никто не знает даже теперь, уже начал выполнять ее повеления. Пока бездумно, а потом...

В десятке шагов от скорлупы на траве распластался лицом вверх человек. Он бессильно раскинул руки, голая грудь часто вздымалась, а когда Россоха приблизил магический глаз, лицо лесного колдуна выросло, уже и другие увидели нечеловечески зеленые глаза, потемневшие от усталости, на лбу крупные капли пота, побледнел как мертвец, а скулы вот-вот прорвут сухую кожу.

— Так вот он каков, — проговорил Беркут задумчиво. — Я его видел... но не таким.

Сейчас, когда опасность миновала, он уже вовсю старался понять источник его мощи. Без злобы, без недоброжелательства.

— Он опасен, — обронила Хакама. — Если бы я знала, насколько он опасен!

В ее сладком голосе проскользнули тонкие булатные нити. От края стены на лицо Беркута падали тени, она не могла рассмотреть выражение его глаз, но голос не понравился, когда Беркут все всматривался и всматривался в крохотную фигурку с красной головой.

— Он же совсем мальчишка!

— Мальчишка, — согласилась Хакама. — Тем и опасен.

— Старик бы так не рискнул, — согласился Беркут. — Старик вообще бы махнул рукой на весь белый свет. Мне хорошо и ладно. А у молодого... мы все когда-то хотели все исправить, все переделать, всех осчастливить...

В жарком воздухе потекли запахи гнили, рыбьей икры, все ощутили, что открыл рот Ковакко, а потом услышали его булькающий голос:

— Он просто туп. Все еще торчит, пень! Понятно же, что теперь только лоб раздробит. Мы, если честно, сперва растерялись, но сейчас даже Хакаму на испуг не взять.