Наизнанку

Послушайте мне сердечко, Марина Евгеньевна, — я не знаю зачем я оглядываюсь по сторонам и что хочу увидеть. Наверное, скрытую камеру. Со стороны можно подумать, что у нас какие-то сексуальные игры. Вот только вопрос зачем это нужно Марку? Я, конечно, не спец, но разве ему сейчас не надо в душ или куда-нибудь еще? — Марина Евгеньевна, может хватит думать?

— Да.

— Верховая езда. Приступай.

Ставлю руки по бокам от Марка и прикладываю голову к его груди. Поза жутко неудобная, не привыкла я держать пусть небольшой, но все же собственный вес на руках. И кое-кто мне в этом совсем не помогает, напротив, наглым образом подсекает мою правую руку так, что я оказываюсь лежащей всем телом на его груди.

— Что ты там слышишь, дочь моя? — кладет мне руку на плечо и начинает легонько поглаживать. — Что-то серьезное? — конечно, серьезное. Вместо того, чтобы слушать его сердцебиение, у меня так грохочет собственное сердце, что я не могу ни на чем сконцентрироваться. Полежать на чьем-то непозволительно красивом теле очень приятно, только пора бы и честь знать, Марина. Отрываю свою голову от его груди, и опираясь на руку, вновь приподнимаюсь.

— Патология на лицо.

— Да ладно?

— Кровожадно. На верхушке сердца систолический шум."

"— Етить-колотить, и что это значит? — вновь улыбается Марк.

— Это значит, что у тебя недостаточность митрального клапана.

— О, ужас. Ты точно хорошо послушала, дочь моя?

— Лучше не бывает.

— Даже не знаю, как быть после таких новостей. Давай переходи к пальпации печени. И нежнее, лапонька, — Марк снова кладет руки под голову и ехидно улыбается. Ну почему он все это не прекратит? Главное не смотреть на его пах. Кладу руку на подреберье и в который раз поражаюсь самой себе.

— Вдох, выдох, — захожу под подреберье. — Вдох. У вас печень увеличена, Марк Михайлович.

— Так и знал, что твои пышки до добра не доведут. И намного увеличена?

— Намного. Боюсь дело не только в пышках.

— Конечно, не только в них. Это поди твоя подтируха мне ее увеличила. Так, ладно, давай пальпируй мне живот.

— А точно надо?

— Ты больным так же говоришь?!

— Нет. Но ты в трусах.

— И?

— Ну вдруг там образуется трусус бугорус.

— Чего?

— Бугор в трусах.

— Хорошо, что не пупырышка. Пальпируй.

Кладу руку на низ живота и со всей серьезностью, на которую только способна, начинаю пальпировать его живот. На трусы не смотрю, думаю исключительно о том, что я врач. Выходит с трудом, ибо я все равно цепляюсь взглядом за его тело, на которое не только приятно смотреть, но и гладить. Черт, я что уже его глажу?

— А здесь что, Марина Евгеньевна?

— Все еще хуже, — и это правда, все очень плохо. Плохо от того факта, что мне нравится абсолютно неподходящий для меня ни по каким рамкам мужчина. — У тебя какие-то уплотнения на передней брюшной стенке.