Сердце под прицелом

– Ма-ма-ма-ма… – звучало откуда-то снизу.

За грудиной сжалось и глухо треснуло.

А дальше – больше. От избытка долгое время недоступных эмоций весь организм в разнос пошел.

– Что, сыночек? Ты здесь? Здесь?

Сева лупил ладонями по простыням и с энтузиазмом повторял:

– Ма-ма-ма… Ма!

Сука, лучше бы у меня ПТСР выстрелил. Но вместо него, едва в фокус влезла максимально домашняя и, блядь, как бы там ни было, но нестерпимо родная и одуряюще чувственная Милка, под ребрами развернуло щекочущим тонусом.

И хер бы с ним, если бы эти ощущения были связаны с чистой похотью. С ней я бы справился.

Но смысл был не в примитивном инстинкте загнать в СВОЮ член. Смысл был в безысходной, сверлящей изнутри ломке по женщине, которая являлась для меня домом, миром, самой жизнью.

Растрепанные мокрые волосы. Подернутые напряжением глаза. Приоткрытые губы. Стекающие по лицу и шее редкие капли воды, в которой полоскала. Колышущаяся под футболкой грудь. И показавшееся в съехавшей горловине молочное плечо. То самое плечо, в которое я не раз вгрызался, когда гасил себя.

Никакая воля не срабатывала. Против СВОЕЙ я безоружен.

И эта дрожь – от затылка до ступней.

И этот раж. И этот угар от нее. Все это невозможно было скрыть, хоть я и сохранял неподвижность.

А когда, не устояв, двинул ближе, вальнуло еще мощнее. Настолько, что тело тут же отдало жар наружу. От Милки тоже несло волнением, и этот зарождающийся шторм был для меня самым, мать вашу, страшным испытанием."

"– Насчет развода, – врубил приглушенно. Сквозь зубы. И дело не в жесткости, а в том, насколько тяжело было говорить. Смотрели друг на друга, находясь под убийственной тягой, как под химией. – Я за свои слова отвечаю. Сказал – значит, сказал.

Назад не откатываю, – должен был это озвучить, потому как крыло меня по полной. Я, блядь, сам себя ненавидел. Сам себя бесил. Сам презирал. Просто потому что собой не был. А как вернуться к холодной базе – я, сука, вояка, не знал. – Ты, – взглядом взял в упор. И даванул с прессом: – Ты могла откатить, – признав, поставил в укор. Но по факту ведь не наехал. Всухую раскроил собственное нутро. Так далеко полез, что сам от себя охуел. По коже било колючей сыпью, когда повалил на предъявах: – Че уперлась? Не особо хотела сохранять брак? Или все-таки ждала, что я за полгода съеду со своей позиции?

Милка, что уже хорошо, отмахнуться от разбора не пыталась.

Со взгляда тоже не соскакивала. Отвечать не торопилась. По уму все просеивала. Но равнодушной никак не выглядела.

– Не то чтобы совсем съедешь… Понимала, что такого не случится, – прошелестев это, мотнула головой. Взяла еще одну паузу. И еще чуть тише выдохнула: – Надеялась, что хоть немного смягчишься.

Под моими ребрами как будто резину накачало – паром и чертовой вибрацией. Ебанутой готовностью, мать вашу.