Сердце под прицелом

Смолил быстро, не чувствуя ни вкуса, ни тепла. Только едкую горечь на языке и тяжесть в груди.

Прищурился, глянул в мутное небо. Сизые тучи напоминали мои прокуренные легкие.

Выдохнул сквозь зубы.

На кой-то хер вспомнил то, что всегда топил поглубже.

Вытащил, блядь.

Когда попали на дачу, ни Библиотека, ни Мышь употреблять не захотели. Ну и хуй с ними. Уговаривать никто не собирался. Попросили только соорудить пожрать. Но Ильина и тут в глухой отказ ушла. Пока Маринина не взялась за сковородку и не испоганила десяток яиц.

Вонь в кухне повисла, будто на полигоне маскхалат сожгли.

Пришлось открыть все окна и двери. Настежь.

– Ой, Люд, ну приготовь ты что-то этим бегемотам, – заканючила Маринина, не чувствуя себя ни хрена виноватой. – Ты же умеешь!"

"Библиотека сидела, вжимаясь в спинку кухонного уголка, будто ее в любой момент на штык поднимут.

Она одна даже в душ не пошла. Не знаю, чего конкретно боялась. Косыгин, скалясь, предположил, что подглядывания. Вполне вероятно. Она же и в сухие вещи переодеться отказалась. Только олимпийку поверх своего несчастного купальника натянула. Так с залипшими песком волосами-сосульками и осталась. Еще и в длинные рукава кофты, как в ремень парашюта, вцепилась.

– Я не знаю, что они едят, – открещивалась глухо.

– Да то же, что и все! – заявила Мышь.

Сидевший в стороне Косыгин заржал.

– Ага, грязь, порох, консервы.

– И железо, – добавил Айдаров.

Ильина тяжело вздохнула. Еще немного помялась. Но все же поднялась. Ни на кого не глядя, двинула сразу к плите.

– Ну, понеслась, – довольно растер лапы Жека.

Я, зажав зубами сигарету, молча сдавал карты.

Минут через десять в кухне запахло чем-то охрененно съедобным. А еще через двадцать Библиотека выкатила жареную с луком и тушенкой картошку.

Косыгин, да и остальные, стали, не пробуя, нахваливать. Я молча посмотрел на нее. Не торопясь, докурил. Опрокинул очередную рюмку. И лишь после этого взялся за закусь.

– Неплохо, – заметил ровно.

Библиотека к тому времени снова сидела в своем углу и смотрела в окно. Там бахал праздничный салют – красный, зеленый, белый. Блики отражались на стекле. И на ее лице.

В глазах неожиданно поплыло. Мотнул головой. Встряхнулся.

Снова выпил.

– Ильина, че ты как неродная? Давай к нам, – зарядил Косыга, ухмыляясь. – Поешь. Голодная же!

Я ненароком поймал ее взгляд – настороженный, как у загнанного зверя.

За грудиной что-то скрутило.

– Нет, я не голодная.

– Ну хоть сыграй с нами!

Она тупо отвернулась.

Но Жека не унимался. Звал и звал, как заведенный. В какой-то момент даже сунулся к ней. Чуть внаглую со стула не сорвал.

– Твою мать, Людмила. Я тебя на руках отнесу.

– С ума сошел! – вскрикнула Ильина, шарахнувшись от него, как от бомжа.

Косыгину, естественно, хоть бы что. Заржал, конь педальный.