Шепот гремучей лощины

Этот был странен и опасен, от этого хотелось держаться подальше. До тех пор, пока он не заглядывал ей в глаза… Лида попятилась и едва не упала, переступая порог.

– Осторожнее, Лидия Сергеевна, – в голосе Григория была… забота? – Извините, что не бросился поддержать. Я не в форме, а Митяй манерам не обучен. Упустил я что-то в его воспитании.

Лида ничего не ответила, ей понадобилась вся ее воля, чтобы не хлопнуть дверью. Он был смертельно ранен, еще несколько часов назад никто не дал бы за его жизнь даже ломаного гроша, а сейчас он насмехается над ней, своей спасительницей.

Хорошо, пусть настоящим спасителем был Зосимович, но без ее помощи и участия у него бы ничего не вышло."

"Снаружи была весна. Вот самая настоящая – с капелью, птичьими трелями и солнцем. Еще день назад все утопало в сыром тумане и казалось, что зиме нет ни конца ни края, а сейчас уже нет никаких сомнений, что весна победила окончательно и бесповоротно. Вот и они победят! Очень скоро победят! Ведь не зря же говорят, что самый темный час перед рассветом.

Перед тем, как уйти к себе в землянку, Лида не удержалась, заглянула в окошко.

Внутри царил полумрак, но даже в нем можно было разглядеть, как Митя помогает Григорию перебраться со стола на единственную в комнате койку. Григорий двигался медленно, было очевидно, что движения причиняют ему боль. Но в движениях этих было что-то хищное, и мышцы под кожей перекатывались с этакой звериной ленцой. Те мышцы, что не скрывала повязка. Сколько ему, если у него такой взрослый сын? Лет тридцать пять – сорок ему должно было быть. Зачем она вообще думает про его возраст и смотрит?..

Он обернулся в тот самый момент, когда Лида собралась уходить.

Обернулся и посмотрел прямо на нее. Нет, не в глаза, но точно на нее. Его бескровные губы растянулись в ироничной усмешке. Лида отшатнулась от окошка, снова едва не упала. Да что ж это такое?!

16 глава

После завтрака поспать не удалось, потому что их, одного за другим, вызвали на разговор – или допрос? – к Голове, так уважительно партизаны называли командира отряда Власа Петровича Головина. Это был болезненно худой, смертельно усталый дядька с яркой проседью в черных густых волосах, с папиросой, с которой он, кажется, никогда не расставался.

Даже когда руки его были заняты, папиросу он крепко зажимал зубами. Севе подумалось, что на ногах командир держится исключительно благодаря силе воли и вот этой лошадиной дозе табака. Ему бы самому поспать, а не допрашивать каждого, кто приходит с той стороны болота. Но Голова думал иначе, Голова с каждым из них разговаривал лично и с глазу на глаз. Антимонии он не разводил, когда задавал вопросы, смотрел очень внимательно, просверливал взглядом насквозь.