Шепот гремучей лощины

Но чувствовал себя он, помимо всего прочего, как алкаш, которому до зарезу хочется выпить. Спасало курево, хоть на время отвлекало от черных мыслей. Курить Григорий умудрялся в те редкие минуты, когда Лидия покидала свой боевой пост, но думалось, что долго он так не протянет, что нужно что-то делать.

Зосимовича его прогресс радовал и удивлял одновременно. Зосимович не переставал мечтать о статье в медицинском журнале. Наверное, доктору просто очень хотелось, чтобы эта проклятая война наконец закончилась.

Ребятишки забегали по несколько раз на дню. Соня приносила передачи от Шуры: бульон из зайчатины, печеную на костре картошку, перловку и тонкие, полупрозрачные кусочки сала.

Григорий послушно все съедал, хоть и не чувствовал больше былой радости от вкусной еды. Лезет кусок в горло – и на том спасибо! Парни контрабандой приносили папиросы. Вот этим передачкам Григорий был очень рад, папиросы воспринимал, как лекарство, хоть и понимал, что есть лекарство куда более действенное."

"Несколько раз заходил Влас Петрович, которого в отряде все называли уважительно Головой. Голову Григорий помнил как мужика принципиального, но справедливого.

А помнил потому, что с легкой руки Власа Головина и загремел в тюрьму в тот свой последний раз. Тогда загремел, а теперь вот не знал, чего ожидать от товарища следователя. Не то чтобы его так уж сильно волновало собственное темное прошлое, но не хотелось, чтобы в отряде начали о нем судачить. Почему-то думалось, что Зосимович о таком распространяться не станет. Хоть это и не врачебная тайна, но все равно в некотором роде тайна. Больше всего не хотелось, чтобы правду узнала Лидия. Почему не хотелось? Да кто ж его знает?!

Голова тоже приносил папиросы. А однажды, воровато косясь на закрытую дверь, сунул Григорию шкалик с самогоном. Самогон плескался на самом дне.

– К ранам прикладывать? – спросил Григорий, принюхиваясь. Самогон пах скверно, значительно хуже того вина, которое он когда-то позаимствовал со стола бургомистра.

– Можешь внутрь употребить. С профилактической, так сказать, целью. – Влас смотрел с усмешкой. Вот только в усмешке этой чудилось недоверие. – Зосимович говорит, на тебе все как на собаке заживает, что ты медицинский феномен.

– Зосимовичу виднее.

– Наверное. Но, если начистоту, выглядишь ты хреново, Гриня. Краше в гроб кладут.

Про гроб ему нынче только ленивый не сказал. Вот такой он теперь красавчик.

– Но, если курить хочется, значит дело на поправку? – Влас сощурил один глаз, собственную незажженную папиросу сунул в зубы, но так и не раскурил. – Сколько ты у нас в отряде? Два? Три дня?

– Выходит, что три. Ты к чему клонишь, Влас Петрович? Говори прямо, что спросить хотел.