Шепот гремучей лощины

Сева стоял в самом центре этой мертвой земли и словно бы к чему-то прислушивался. Митяй тоже прислушался, но ровным счетом ничего не услышал. Если только хрустнувшую под лапой Горыныча ветку. Горыныч остановился у границы гари. Ноздри его раздувались, а похожая на черные иглы шерсть вздыбилась на загривке. Горынычу явно очень не нравилось это место. Может быть, он что-то чуял? Впрочем, если бы чуял, то уже давно бы нашел. Он хоть и адов, но все равно пес.

– Ты убедился, – сказал Митяй тихо. – Ничего не осталось. Они все… – он хотел сказать «убрали», но вместо этого сказал «забрали».

 – Они их забрали, блондинчик. Нам нужно смириться.

– Забрали? – Сева обернулся, но смотрел он не на Митяя, а на Горыныча. И обращался к Горынычу: – Почему ты ее оставил? Ты же должен был ее защищать! – Голос его сорвался на крик. А Горыныч ощерился. Теперь в нем не осталось ничего от пса, теперь было ясно, что это чудовище. У Митяя остановилось сердце. Потому что на чудовищ нельзя орать. И, уж тем более, чудовищ нельзя ни в чем упрекать. Горыныча точно нельзя…

– Блондинчик, полегче… – Он сделал шаг, отделявший его от гари, потом еще один, приближающий к Севе.

 – Послушай…

Сева не стал слушать. Наверное, Сева устал молчать. Все эти дни он кричал только во сне, а теперь вот… прорвало и наяву. Он кричал, обвинял Горыныча в предательстве, но Митяй точно знал, что на самом деле обвиняет он себя.

А Горыныч кинулся. Наверное, чудовище в нем не выдержало чудовищных оскорблений. Он кинулся, но приземлился не на грудь к Севе, а перед границей, отделяющей живую землю от мертвой. Приземлился четко, даже когтем не задел того, что огонь превратил в прах. И тут же, у границы, лег, посмотрел на Севу тремя парами глаз, заскулил.

Он скулил не как чудовище, а как самый обыкновенный пес. Брошенный хозяйкой, потерявшийся.

Сева тоже замолчал. Он стоял по ту сторону границы, в центре круга из мертвой земли и смотрел на Горыныча. Тут бы и остановиться, выдохнуть и успокоиться в надежде, что все само собой успокоится. Но Сева не остановился, Сева шагнул к Горынычу и положил ладонь на холку. Не испугался зубов, не испугался острых игл, в которые превратилась черная шерсть, не испугался мечущегося из стороны в сторону хвоста. Митяй решил, что он просто решил умереть.

От горя иногда хочется умереть. Ему ли не знать…

Он вскинул ружье, прекрасно понимая, что ничем не сможет помочь. Что даже если получится выстрелить в Горыныча, вреда это принесет немного. Но его единственный друг стоял на краю пропасти, и Митяй был готов стрелять.

Но случилось что-то необычное. Наверное, случилось чудо. Никто ни на кого не напал. Острые иглы прижались к хребту, челюсти щелкнули вхолостую, а похожий на кнут хвост, замер. Горыныч смотрел на Севу, а Сева смотрел на Горыныча.