Шепот гремучей лощины

– Дед, прикрой! – крикнул Григорий в темноту, и темнота тут же отозвалась сиплым голосом Василя Петровича:

– Давай, Гриня!

Теперь Григорий видел перед собой только заколоченные ворота коровника. А еще слышал крики, что доносились из-за его хлипких стен. Он мог узнать по голосу каждого, от мала до велика. Дети там тоже были. Совсем малые дети…

Сначала он попытался оторвать приколоченную доску голыми руками, но к сноровке и выносливости пока не прилагалась богатырская сила. Пришлось орать во все горло, чтобы отошли от ворот и легли на землю. Услышали и поняли. Прекратились крики.

Автоматная очередь сбила замок. И где-то над самым ухом просвистела пуля, а Василь Петрович проорал, что снял одного фрица.

– Молодец… – похвалил его Григорий, отшвыривая замок и распахивая ворота.

Они выступили на него из темноты, нахлынули испуганной волной. Он едва успел отскочить в сторону, а потом закричал что есть мочи, чтобы пробиться через их растерянность и страх.

– Бегите! Сначала на болото, а там куда получится! Прячьтесь по соседям! Сюда не возвращайтесь!

Получилось докричаться. Волна замерла лишь на мгновение, а потом разбилась на одиночные брызги.

За спиной послышался яростный крик, и пуля чиркнула Григория по плечу. Зацепила на излете, развернула на сто восемьдесят градусов лицом к врагу. Враг – побелевший не то от страха, не то от ярости фриц, уже целился, уже готовился убить.

Прогремел выстрел – фриц рухнул на землю. За спиной его, пошатываясь, стоял Василь Петрович. Он тоже был бледен. Смертельно бледен. В руках у него был пистолет Мишани-полицая, а на телогрейке растекалось кровавое пятно.

– Вот и сгодился, – прохрипел он, опускаясь на землю рядом с мертвым фрицем. – Ты, Гриня, как Оленьку… Ольгу Владимировну увидишь, передавай от меня привет.

– Скоро сам передашь, Василь Петрович. – Что уж врать умирающему? – Я тут за Танюшкой присмотрю, а ты там за ней…

Не услышал его Василь Петрович, умер раньше, чем коснулся земли. А над ухом просвистела еще одна пуля. Вторая попала в цель. В него, в Григория, попала. Как он понял? Не по боли, боли он почти и не почувствовал. Потемнело в глазах. До этого все четко было, словно нарисованное, а тут начало темнеть, а потом и вовсе провалилось во тьму.

Очнулся быстро. Ну, так ему показалось. Вот только глаза закрыл, а вот уже и открыл. Открыть-то открыл, а все равно темно, все никак не наступит рассвет. Что ж за ерунда-то такая?"

"Рассвет наступил. Григорий понял это по слабым лучам света, что проникали сквозь узкие щели между досками. Он лежал в сарае, на ворохе прелой, щедро политой кровью соломе. Кровь была его собственная, тут и к бабке не ходи. Натекла из раны на плече.