Шепот гремучей лощины

Григорий кое-как сел, осмотрелся, осмотрел себя. С первым все было понятно – сарай он и есть сарай, только вместо скотины в стойле он, Григорий Куликов, стреноженный, как глупый жеребчик. Ноги связаны, руки тоже связаны. А вот рана не перевязана. Кровь, похоже, сама по себе остановилась. Или остановилась, или просто вся закончилась, потому что чувствовал он себя прескверно, перед глазами летали черные мухи, во рту пересохло, хотелось пить. Но боли не было, так… поднывала простреленная в двух местах левая рука. Подумалось – хорошо, что левая, правая в хозяйстве нужнее.

А потом подумалось, что не пригодится ему больше ни левая, ни правая, что жив он до сих пор по какой-то случайности и жить ему осталось немного. Зато в героя поиграл!

Герой – штаны с дырой! Кого-то спас, а кого-то не уберег. Сейчас пристрелят его, как пса шелудивого, кто будет Танюшку выручать? И ребятки, ребятки где?! Он велел им не высовываться! И Горыныча просил за ними присматривать. Присмотрел? Удержал от глупостей?

Додумать эту мысль до конца Григорий не успел, заскрипели открывающиеся ворота, и в сарай хлынул поток яркого света.

Он зажмурился, словно упырь какой. А может, он упырь и есть? Эх, покурить бы напоследок…

Покурить не дали. В сарай вошли трое. Два солдата и офицер в форме СС. Офицер был незнакомый, такого в Гремучем ручье Григорий раньше не видел. Значит, каратель из города. Молодой, белобрысый, в модных очочках. На Григория эсэсовец смотрел с брезгливым интересом, как на диковинную тварь. Впрочем, он сейчас диковинная тварь и есть. Подыхающая от кровопотери и голода тварь.

Голод Григорий почуял внезапно, будто бы вцепился кто-то в глотку мертвой хваткой и теперь тянул за кадык, грозясь вырвать вместе со всей требухой.

Голод был страшный, невыносимый и неправильный. Начинается – подумалось с отстраненным равнодушием. Он надеялся на фарт, а не вышло. Просыпается в нем упырь – голодная, смертельно опасная тварь.

Вот только сейчас не опасная. Сил, считай, не осталось даже на то, чтобы думать, не то что на сопротивление.

Эсэсовец сделал знак солдатам, те рывком поставили Григория на ноги. Простоял он недолго, тут же начал валиться. Поймали, подволокли к старому колченогому стулу, посадили.

Сидеть получалось, только кренило все время влево. Чтобы не кренило, привязали. Или чтобы не убежал. Верят, гады, что в таком состоянии можно сбежать?

Когда закончилась вся эта возня со стулом, эсэсовец заговорил. Он говорил на плохом, но все же понятном русском. Он желал знать, где остальные. В этот момент отступил даже голод. Остальные – это кто? Пацаны?

Оказалось, остальные – это партизаны. Те самые, кто, по мнению фрицев, учинил разгром в Гремучем ручье. Те, кто освободил сельчан из коровника.