Сказание о Старом Урале

Велит царь попам в церквях скликать беглых по домам, чтобы землю-кормилицу от запустения спасать. Проповедь такую сам слыхал. Проняла до слез.

В трапезную вошла Груня, поставила горшок на стол, всплеснула руками.

– Да что же это деется? Поели, а молчите? За квас взялись?

– Ты, молодуха, его не песочь. Моя вина. Беседа у нас важная.

– Опять про житье на Руси? Твоему сказу, дедушка, поверить боязно."

"– Про родное говорить – завсегда былую тугу ворошить. Может, и твой мужик надумает в костромские места повертаться? Чать, и ты тамошняя? Разве неохота опять на Волгу поглядеть? На своей печи тараканы усатее.

– Ох, дедушка! Как помянул про Волгу, так и слеза подступила. Только сам подумай, разве теперь можно отсюда? Счастье наше здесь сыскали. Ребятишек двое. Ивана моего хозяин к себе приблизил, воеводой поставил и про Сибирское царство наказы ему надавал. Станет он теперь ладить насады для иртышских да тобольских вод. Разве дело такое бросишь? Аль неправильно сужу?

– Ванюху я не сговариваю, а только сказываю, что житье на Руси будто полегчало. Старость, видать, и царя стреножила.

– Не верь тому, дедушка. Седни царь смирен, а завтра накатит на него опять злоба, и пойдет он буйствовать сызнова, как встарь.

Упаси бог! – Груня торопливо перекрестилась. – Пока царь Иван жив – верить ему боязно. Испей малинового взвара, дедушка.

Старик отхлебнул, похвалил:

– По-костромскому варишь, только мяты бы чуток побольше... Под чьим же началом станете теперь жить? Двое хозяев-то, оба молодые.

– Без ошибки скажу: Максиму Яковлевичу быть головой над нами. Дядина хватка. Рядили они, где предать земле покойного. До охрипу спорили. А Максим и скажи твердое слово: Сольвычегодск! И все Строгановы языки прикусили.

Вот и показал себя.

– Дядю, поди, жалеет?

– Места себе не находит. Все думает, как быть да как дело дальше вести. Сейчас иконописцев, мастеров собрал, задумал Благовещенский собор в Сольвичегодске заново украшать. Для царских храмов – тоже наших, строгановских, богомазов на Москву послал. А теперь и сам другой раз образа пишет, вместе с Истомкой Савиным да еще Алешкой-богомазом.

– Ишь искусник какой! Где он столь тонкому ремеслу обучался?

– На Москве к этому пристрастился... Никак, сам легок на помине?

Вошел Максим.

Потер руки, приложил их к печным изразцам.

– Ох и студено! Ветерок с Серебрянской стороны.

– Погрейся, хозяин, малиновым взваром, не обессудь.

Максим присел к столу.

– По ликам вижу, что Денис-плотовщик людей моих, помощников дядиных, Ивана да Спиридона, с Чусовой на Русь сманивает?

– Нет, хозяин. Думал, может, Иван по Костроме стосковался, но зря понадеялся. Про Спирю же чего говорить? Главный домовой здесь. Одно слово – суседко.

– А сам кинешь Каму?

– Кину. Но не убегом от Строгановых, а с их благословения.