Сказание о Старом Урале

Никита раздраженно заорал на обоих ливрейных лакеев и дворецкого:

– Пошли вон. Не надобны боле!

Те исчезли, пятясь и кланяясь. Акинфий предпочитал для разговора полусвет и потушил почти все свечи. Никита тотчас же стал тревожно оглядывать потемневшие углы. Акинфий презрительно поморщился.

– Что тебе мерещится по темным углам? Блажишь, братец!

– Ах, братец, как ты бываешь груб!

Никита страшно обиделся, слезящиеся глаза щедро переполнились свежей влагой, и владелец Ревды со вздохами долго вытирал слезы кружевным платком, потом, прижав его ко рту, искусственно кашлял добрых пять минут.

Акинфий терпеливо ждал, пока брату надоест и плакать и кашлять. Он попивал из бокала рейнское, отщипывал кусочки холодной цыплятины; чтобы отвлечь брата, достал табакерку.

– Небось и до Ревды мода столичная дошла? Употребляешь?

Приступ кашля и ливень слез исчерпались. Никита понюшку взял и заинтересовался табакеркой, нашел ее «веселенькой».

– Бери себе, если глянется.

Никита взял табакерку дрожащей рукой, оставил без внимания игру мелких бриллиантов, вправленных в крышку, но заинтересовался эмалью на внутренней стороне.

– Кажись, французской работы? Русалки у воды... Как славно, братец! Ведь русалочки это, да, братец?

– Нимфы, братец. Нимфы.

– Поди ж ты. Вот и рубинов такой густоты крови я не видывал.

– Да это гранаты.

– Напасть какая! Ничего не угадываю, а все оттого, что ты темень в комнате учинил. У тебя таких каменьев еще не находили горщики.

– Хорошо поищут – сыщут...

Никита торопливо сунул табакерку в карман палевого кафтана.

– Послушай, Никита, не могу понять, откуда у твоего Василия в груди этакая болезнь завелась? В демидовском корне никто чахоткой не маялся. Грудь у любого из нас что кузнечный мех. Ведь даже тебя, слабогрудого, напасть эта обошла.

– От матери она у Васеньки. Род ее дохлый.

– Все на жену беды сваливаешь? Василия надо в теплые края. В италийскую землю. Болезнь его догладывает, а ты все ждешь чего-то. Лекаря своего из Тагила за Василием пришлю, пусть снарядит его и везет в тепло.

– Да ведь я сам, братец, мученик болящий. Самому надо в теплые края.

– Твою болезнь там не лечат, злобу-то. Больно ее в тебе много.

– А в тебе ее мало?

– Уж и окрысился!

– Зачем коришь скупостью? Обидеть норовишь больного брата? Ты жалеть меня должен.

– Не обучен. Матушка, покойница, о том не позаботилась.

Акинфий поднял глаза на стену и только теперь осознал, чего не хватает на ней... Спросил сурово:

– Где отцов портрет? Куда перевесил?

– Вовсе убрать приказал.

– По какой причине?

– Глаза! Глядит он, глядит... Никуда от них не уйти. Не стерпел. Убрал.

– Плохи дела, Никита, ежели отцовых глаз бояться стал.

– Дом-то, поди, мой?"

"– Твой. Все здесь твое. Кафтан палевый – заглядение. Ласточки на стенах золотые.