Сказания Меекханского пограничья. Книги 1-5

Солдатским умениям, столь ярким во время парадов, должно находить подтверждение в кровавых стычках, как это называли в имперской кавалерии. Только тогда Седьмой превратится в военную машину, которая сумеет противостоять се-кохландийским а’кеерам. Может, именно потому Аберлен-гон-Саве настаивал, чтобы именно его отряд оказался у самой границы. Был он из тех, кто считает, что меч не просто должен оставаться острым и хорошо лежать в ладони, но и обязан время от времени пить кровь.

Она вздохнула с раздражением, вспоминая, как их приняли. С самого начала стало понятно, что командир Седьмого и Ласкольник хорошо знакомы.

Может, даже слишком хорошо. Аберлен служил под Ласкольником несколько лет, прежде чем поднялся до звания генерала и теоретически сравнялся с бывшим командиром. Теоретически – хорошее слово. Ее кха-дар отошел от имперской армии почти пять лет назад, нырнул в пограничье, командуя собственным чаарданом, но всё равно все, от мальчишек-конюхов до командиров приграничных отрядов, обращались к нему «господин генерал». Это никого не удивляло: военное звание принадлежало ему до самой смерти – но слова «господин генерал» обладали куда более глубоким смыслом. Капитаны и полковники с тридцатью годами службы за спиной отдавали честь Ласкольнику быстро, пружинисто и, что главное, совершенно непроизвольно, словно тот факт, что он не носил мундира, не имел никакого значения. Не было в этом ничего от простой вежливости – лишь врезанный в солдатские кости приказ, гласящий, что именно так и должно поступать. Потому что стоять перед Ласкольником, тем самым Ласкольником, и не отдать ему честь – оказалось бы позором для всей армии.

Она видела это во время торжественной встречи. Кха-дар без предупреждения направил коня меж солдат. Там, где он ехал, шеренги, вытянувшиеся в струнку, выпрямлялись еще сильнее, доспехи сверкали ярче, а лошади горделивей выгибали шеи. Там, где он хвалил коня и всадника, пусть даже кивком, на лицах кавалеристов расцветала радостная улыбка. Там, где он хмурился, – появлялась трупная бледность. А ведь он не имел над солдатами никакой власти, кроме обычной гримасы, не мог ни раздавать награды, ни назначать наказания. Но, несмотря на это, на несколько минут он принял командование над полком столь полно и естественно, как если бы руководил им всегда.

Вошел в роль так легко, что никто бы не поверил, что вот уже несколько лет предводительствует он лишь степными наемниками. И это ее поразило. Как будто она смотрела на чужого человека, а не на своего кха-дара, который всякий день называл ее «доченькой».

Дагена тогда толкнула ее в бок и указала на Аберлена-гон-Саве. Генерал глядел на ту инспекцию с лицом, искривленным странной гримасой.