Снег на кедрах

– Даже слышать тебя не хочу, – бросила в ответ Фудзико.

В ту первую ночь Хисао спал в кресле, а Фудзико всю ночь не сомкнула глаз, думая, как ей выйти из такого затруднительного положения. Денег на обратный билет не было, да она и сама понимала, что назад, в Японию, ей дороги нет – родители продали ее, заплатив процент лживому байсакунину, убедившему всех, что в Америке Хисао сколотил приличное состояние. Фудзико не спала, она злилась все больше и больше и к рассвету готова была убить Хисао.

Утром Хисао встал у изножья ее кровати и осведомился, хорошо ли ей спалось.

– И говорить с тобой не желаю, – ответила Фудзико. – Я напишу домой. И как только мне вышлют деньги, сразу же уеду.

– Мы накопим вместе, – упрашивал ее Хисао. – И если ты пожелаешь, мы вернемся. Мы…

– А как же двенадцать акров твоей земли? – накинулась на него Фудзико. – Байсакунин водил меня, показывал: персики, хурму, плакучие ивы, сады камней… Все оказалось ложью!

– Да, это неправда, – признался Хисао. – На самом деле у меня нет денег. Я бедняк, вкалываю до седьмого пота. Байсакунин солгал тебе, и мне очень жаль, но…

– Будь так добр, замолчи, – оборвала его Фудзико.

 – Не желаю я выходить за тебя замуж.

Только через три месяца она согласилась лечь с ним в одну кровать. И когда это произошло, Фудзико поняла, что полюбила его, если это чувство можно было назвать любовью. Лежа в объятиях Хисао, она думала, что совсем не так представляла себе любовь. Любовь оказалась чувством гораздо более спокойным и практичным, чем ей мечталось в девичестве. Лишившись девственности, Фудзико плакала – она совсем не предполагала расстаться с невинностью, принеся ее в жертву Хисао.

Но она стала женой; Хисао был человеком надежным, и постепенно Фудзико привязалась к нему. К тому времени они многое преодолели вместе, и он ни разу не пожаловался.

Теперь Фудзико держала в руке письмо, которое мальчишка-хакудзин написал ее дочери, в котором говорил о любви, об одиночестве, о том, как сильно скучает по ней. В котором напоминал об их уговоре. «Не забудь в обратном адресе написать имя Кенни Ямасита», – писал он. Фудзико задумалась: в самом ли деле дочь любит этого мальчишку или это подростковая влюбленность? Ей стало понятно, почему Хацуэ стала такой мрачной и молчаливой, гораздо мрачнее и молчаливее, чем ее сестры.

Всем было невесело, но Хацуэ все равно казалась еще угрюмее остальных, она была какой-то вялой, все делала медленно, как будто убитая горем. Когда ее спрашивали, она отвечала, что скучает по отцу, по дому. Но никому не признавалась, что скучает по этому мальчишке-хакудзину, своему тайному возлюбленному. Фудзико открылась вся глубина обмана дочери, и такое предательство вызвало в ней материнский гнев.