После измены

Тело такое… А борщи какие! Вареники с вишней! Простая девица, из Кременчуга. Да и хорошо! Устал он от сложных!

Эта в петлю не полезет, на кафедру его стучать не пойдет, как женушка бывшая.

Всем довольна, всему радуется. Чудо, а не девка! Радость одна! Повезло на старости лет, что говорить.

Потом, правда, хуже стало – кооператив построил однокомнатный, на большее денег не было. А она, жена молодая, рожать надумала. Ни уговоры, ни угрозы – ничего не сработало. Уперлась, как бык – не сдвинешь. Какая семья без дитя? Эта – не та, послушная. Родила. Мальчик. Хорошенький, шустренький. Даже слишком. Ну, как говорится – Бог дал, и радуйтесь! Радовался, конечно, радовался.

Но тяжело, тяжело – квартирка крошечная, для утех квартирка, а не для продолжения рода. Он ведь привык к кабинету. И чтоб никто не трогал – только по стуку.

А тут! В общем, одни хлопоты на старости лет. Нет, и положительные эмоции, конечно…

Да и куда теперь денешься? Не домой же обратно проситься! Да ладно, все не так плохо. Жена молодая все взяла на себя. Так и сказала: «Сиди тихо, не рыпайся».

Списала, значит, со счетов. Ну и отличненько! Он и не рыпался. Потому что умный. Понял, что так – удобно. А удобства он очень любил! Сибарит, барин.

Даже здесь, в однокомнатной, удобства себе обеспечил, как мог. Кухню обустроил: диван, тумбочка, книги. Не кабинет, конечно, но вход после девяти туда всем строго воспрещен, и жене и ребенку. Выторговал.

Про ту, что в температуре горела, не вспоминал. Почти. Только когда молодая жена кричала про помойное ведро и про то, что денег мало.

Впрочем, им всегда денег мало. Всегда и всем. Хотя, нет – не всегда. И не всем.

Вот тогда он свою «температурную» и вспоминал.

* * *Про того никто не забывал – ни он, ни она. Кому было тяжелее? Ему, наверное. Думал: «Вот сволочь! Девочку мою исковеркал, изуродовал. Ни во что верить не хочет – считает, что справедливости в мире нет. Кончилась справедливость вместе с ее историей. Болеет вот все время, глаза сухие и пустые. Мерзнет». Он надеялся – вот отогрею, приспособлю к жизни, покажу радости, вон их сколько! А она не хотела – ну ни в какую. Как отжила уже. Встряхивал, тряс за плечи – никак. Отстань и дай покой. А какой это покой? Да разве это – покой? Не покой, а угасание какое-то. Нет в человеке жизни.

Ему иногда казалось, что с покойником рядом так холодно. А того гада он ненавидел и смерти ему желал. Чтобы по справедливости: одну душу загубил – вот теперь и сдохни!

Увидел его однажды в рыбном на Сретенке. Носом в витрину уткнулся, глазки прищурил, очочки запотевшие с мороза снял, протирает свежим платочком. С продавщицей сюси-пуси, прихихикивает. Рыбки просит. Не просит – канючит.

Лицо гладкое, холеное. Бородка клинышком, на голове шляпа-пирожок.

Дубленка импортная, портфель.