После измены

– Да ну, глупости какие! – возмутилась Женька. – Черная вдова – это вроде паук такой, я где-то читала.

– Паучиха, – поправила ее Катя. – Я в Большой советской энциклопедии посмотрела. Она своих пауков съедает, чтоб не мешали детей растить.

– А тетя Тоня-то тут при чем?

– А при том, – зашептала подруге в ухо младшая Самохвалова. – Папа ведь у меня умер? Умер. Мама, значит, вдова стала. И дядя Петя утонул. Опять, значит, вдова.

– Ну и что?

– А ну и то! Может, я тоже черная вдова?

Женька поперхнулась и еле удержалась, чтобы не дать бестолковой подруге подзатыльник. В семье Батыревых верили в силу «волшебного слова», поэтому, если из чьих-либо уст слетала «дурная» фраза, обычно говорили «типун тебе на язык», «да чтоб тебя разорвало», а иногда и просто шлепали по губам или отвешивали затрещину. Обычно срабатывало, и ничего плохого не происходило. Как поступают в других семьях, Женька не знала, поэтому обошлась нейтральным:

– Ты дура, что ли?"

"– Ничего не дура, – продолжала шипеть Катька.

– Какая же ты вдова, если у тебя мужа нет?

– Ну будет же. А потом умрет. Мама сказала, у нас мужчины не приживаются.

Признаться, что «мама твоя – тоже дура», Батыревой не позволило воспитание, поэтому она язвительно поинтересовалась:

– И что же? Замуж теперь не выходить?

Катерина задумалась. Вот так, чтобы совсем замуж не выходить, не хотелось. А выходить, чтобы муж умер, было страшно. Опять же: не будет мужа, не будет детей. Эту закономерность девочка усвоила очень хорошо. С другой стороны, если верить маме, от детей одни неприятности. Тогда лучше и не надо детей. Лучше кошку завести или собаку… Тоже не вариант. Катька окончательно зашла в тупик.

– Так ты мне не сказала…

– Чего? – очнулась младшая Самохвалова.

– Ничего. Воды дай попить…

Женька выглянула в окно: мальчишки поджигали тополиный пух, прибитый к земле невесомой своей тяжестью. Пух вспыхивал – земля оголялась, и на это место откуда ни возьмись опускался новый слой шелкового тополиного цвета. Увидели взрослые, погрозили пальцем, пообещали донести родителям – ребята исчезли. Двор опустел.

Батырева устала от чужой скорби и запросилась домой.

– Не уходи! – остановила ее подруга.

– Знаешь, Кать, мне пора, – мягко отказала та и проследовала в прихожую.

– Приходи еще, – пригласила Катька.

– При-и-иду, – с легкостью пообещала Женька, чмокнула Самохвалову в щеку и испарилась.

Так Катя и не успела рассказать ни о чем, что тревожило ее растущее не по дням, а по часам сердце. С каждой минутой оно становилось все больше и больше, поэтому становилось страшно: вдруг не выдержит и лопнет? Разлетится на мелкие кусочки? На облака, что толкали самолет в самое пузо, а Петр Алексеевич называл это «зоной турбулентности».