Сахар на дне

Но даже если бы мне это было по силам, он бы никогда не простил. И всё, что мне остаётся — с замиранием сердца следить за ходом боя, умоляя Всевышнего сохранить мне моего сводного брата."

"После удара в грудь Антон стал сдавать позиции. Теперь в наступление перешёл Шевцов. Он словно машина, несущая погибель тому, кто посмел встать на его пути. Сейчас невозможно поверить, что этот мужчина в принципе способен на нежность или вообще на какие-либо чувства кроме ненависти и ярости.

Но вдруг вижу, как он пропускает один удар, который приходится ему в лицо. Алексей даже не пошатнулся, но я замечаю характерный мышечный спазм лицевых мышц. Боль. И не от удара. Шевцов смаргивает и трясёт головой. Надавливает перчаткой на пострадавший не так давно глаз, и у Ермолаенко появляется возможность подняться на ноги.

— Андрей, — вцепляюсь пальцами в рубашку своего тренера и по случаю няньку. — Это нужно остановить.

— Ян, ты же сама понимаешь…

— Ему плохо. Последствия недавней контузии. Андрей, сделай что-нибудь, прошу!

Из носа у Шевцова начинает течь кровь, она смешивается с кровью из разбитой губы, стекает по подбородку. Начинаю лихорадочно соображать, что могло произойти, но мысли разбегаются словно мячики для пинг-понга. Яна, ты же врач, давай, думай!

Шевцов снова пропускает удары, закрывая лицо. Боль не даёт ему сконцентрироваться. Господи! Только держись, прошу!

Наконец Алексею удаётся совладать с приступом, и он в считанные секунды валит Антона на пол, нанося удары, от которых Ермолаенко уже не подняться. Один за другим вколачивая кулаки. Потом резко встаёт. Зрители молчат. Ни оваций, ни улюлюканья. Всё ещё ждут.

Но Антон не встаёт. Сил ему хватает лишь на то, чтобы закрыть лицо руками. Шевцов дышит надсадно, я вижу, как вздымается его взмыленная, блестящая от пота грудь. Он кивает парню, к которому подходила Лиза, и тот подаёт ему какую-то папку. Сорвав окровавленный бинт, Шевцов ставит росчерк на одной на каких-то бумагах в этой папке, а потом россыпью швыряет их на поверженного противника.

— А теперь пошли все вон из моего клуба! — ревёт он что есть мочи.

Молчавшие до этого зрители тихо переговариваются, но встают. Начинаются возня и суматоха. Кто-то и правда уходит, а кто-то обсуждает то, что произошло.

Я же стою на месте словно статуя, замершая соляным столбом. Он жив. И он выиграл. Господи, спасибо тебе!

Кожа начинает гореть, потому что я чувствую его тёмный тяжёлый взгляд, пригвождающий бетонной плитой. Словно зачарованная наблюдаю, как он отирает кровь с лица кем-то брошенным полотенцем и начинает двигаться ко мне. Нас разделяют всего несколько метров, но они кажутся бесконечными.

Каким-то краем сознания замечаю, как люди Ермолаенко выводят Антона. Но это всё вторично. Лишь по касательной.