Сахар на дне

— Вот ещё! — в голосе Шевцова отчётливо слышится паника. — Ты забыла, что было в прошлый раз? Пять швов, Ян. Нахрен, пусть в манеже сидит.

— Лёша, ей почти пять, какой манеж, она там уже не сидит последние четыре. Да и для катания на детском велосипеде не нужны наколенники и шлем.

Шевцов просто невыносим. Кто бы мог подумать, что он будет таким дотошным в отношении дочери. Оберегает её так, словно Алиса хрустальная.

— Мам, я печенье хочу! — требует малышка, сидя на шее у отца, когда они входят на кухню. — Пожалуйста-пожалуйста! Только одно. Два раза одно.

И улыбка хитрющая, с огоньком в глазах. Прямо как у папочки. Эти двое меня точно доконают.

Алиса далась нам нелегко. Беременность была трудной — матка всё время в тонусе, токсикоз, секс под запретом. Не знаю, как выдерживал Шевцов, но я на стену лезть готова была. Гормоны, наверное.

А потом были роды. РОДЫ. Не стоить верить в «надулась и выплюнула». Это всё подлые враки. Хотя, возможно, это только со мной так было. Лекс не выдержал слушать мои крики из коридора, напросился в родзал. И я готова была его убить. Не знаю, тогда мне не хотелось анализировать. Не дочь же мне винить, которая рождается. Я тогда ему раз сто прокричала, что больше никакого секса в нашей жизни не будет, и чтобы даже на метр ко мне не приближался. А он, бледный, тяжело дышащий, держал меня за руку, но при этом не забыл пошутить, что тогда он найдёт, чем занять мой рот. Сволочь. Из меня тут человек вылезает, а ему о минете думается.

Потом были толпящиеся у щели в приоткрытую дверь палаты мама и Виктор, наверное, кто-то из друзей, но Алексей никого не впустил. Он сидел с новорождённой дочкой на руках у окна, пока я приходила в себя на постели и наблюдала из-под полуприкрытых век. И, наверное, не было картины прекраснее и естественнее. Взрослый мужчина и маленький белобрысый свёрток. Они смотрели друг на друга так, будто никого и ничего вокруг не существовало, будто даже меня не должно было быть в только им принадлежащем мире. Будто они знали друг друга всегда и вот снова встретились, чтобы больше никогда не расставаться.

Стоит ли говорить, что первым словом моей дочери было «папа»? Ей позволено всё.

— Лиса Алексеевна, тебе и одно печенье не позволено, — говорю, стараясь сделать лицо строгим, но дочь понимает, что моя улыбка прорывается наружу. — Ты снова избила в саду Ваню Миклушина. Зачем ты это сделала?"

"— Он сказал, что у меня уши торчат, — дочь делает невинное личико. А ведь ушки у неё и правда немного оттопырены — спасибо деду Вите. — И вообще, когда я сделаю себе такие же рисуночки, как у папы, ни Ванька, ни Никита ко мне даже не подойдут, чтобы сказать такое.

— Никаких рисуночков ты делать не станешь, — грозно говорит Шевцов, а сам щекочет ей пяточки.