Сахар на дне

Передо мной вновь появляется тот самый Лекс — мой старший сводный брат, от которого у меня поджилки трясутся. Взгляд становится прямым и режущим, а голос звенит сталью.

— Я сказал: надевай.

И пока я непонимающе смотрю на эту перемену, он сам берёт меня за руку и надевает одну перчатку, а затем другую.

— А теперь попробуй ударить.

21

И пока я непонимающе смотрю на эту перемену, он сам берёт меня за руку и надевает одну перчатку, а затем другую.

— А теперь попробуй ударить.

— Глупость какая-то. Я не буду.

Я намереваюсь стащить с кисти перчатку, но меня останавливает насмешливый тон.

— Да ладно, бестолочь. Может, пора уже научиться давать сдачи? Или так и будешь всю жизнь глотать сопли?

Я не верю своим ушам. Нет, я бы им безоговорочно поверила, если бы каких-то полчаса назад не видела Шевцова с другой стороны. А теперь он стоит и открыто смеётся надо мной, издевается, выплёвывая в лицо такие неприятные слова.

— Будешь прятаться по углам и вскидываться по ночам от кошмаров? — презрительный взгляд и насмешливый тон. Шевцов начинает медленно двигаться, обходит вокруг меня, отчего голова начинает кружиться. — И жалеть себя, как ничтожество.

В груди начинает расти ком обиды и боли, я знаю, каким он бывает, как прижимает сердце, отчего становится нечем дышать. Я помню этот омут безучастности, из которого едва выбралась год назад. И не хочу снова туда, но слова Алексея будят этого спящего монстра.

— Неужели тебе ни разу не хотелось дать отпор? Попробовать защитить себя? Ты же вся пропитана страхом, бестолочь.

Я закрываю глаза. Не слушаю его. Не слышу. Не хочу проваливаться во тьму отчаяния. Я помню, когда страх — это я сама. Когда дрожащие изломанные пальцы, и тремор губ и опухшие глаза по ночам. Когда холод в груди от каждого шороха.

- Прекрати.

— Почему? Потому что тебя саму лечить надо. Правда, доктор?

Шевцов останавливается сзади. Настолько близко, что я слышу его дыхание. Но тело впадает в ступор, отказываясь реагировать. Он убирает мои волосы на плечо, едва касаясь кожи одним пальцем. Кажется, будто я перестаю дышать.

— Это я сломал тебя, я сделал тебя такой. Ещё тогда, шесть лет назад. Неужели ты не хочешь отомстить мне за это?

— Я прощаю тебя, — выдыхаю еле слышно.

Потому что я пытаюсь. Я не виню его в слабости своего духа. Только мы сами несём за себя ответственность.

— Прощаешь? — тихий издевательский смешок. — А их ты тоже прощаешь?

Это словно удар под дых, выбивающий воздух из лёгких. Закусываю губы, пытаясь сдержать всхлип, и чувствую на них соль и влагу.

— Я знаю, что они с тобой сделали, знаю, чего ты боишься.

Напрягаюсь всем телом, не удерживаюсь на краю пропасти и погружаюсь камнем в отчаяние. Знакомое и уютное. Привычное.

— Замолчи! — затыкаю уши руками, неуклюже прижимая перчатки к голове.