Сахар на дне

— Говори уже, — вздыхаю от ломоты во всём теле, потому что чувствовать это её молчаливое напряжение уже становится невмоготу.

— Это ты говори, — Копылова оживает, её активная мимика возвращается, а взгляд перестаёт быть стеклянным. Теперь в нём плещется огонь праведного гнева. — Что этот козёл с тобой сделал? Яна, я почти сутки себе места не находила, пока ты тут спала! Хотела Саше позвонить, но передумала. Или стоило? Хочешь, сейчас позвоню?

— Лиз, остынь, — прикрываю глаза, едва выдержав этот поток своим ещё не до конца проснувшимся мозгом, — Не надо Саше.

Только не ему. Как бы это не звучало, но сейчас своего парня я хочу видеть меньше всего.

— Я слушаю.

— Я пока не знаю, что тебе сказать, — подтягиваюсь и сажусь на кровати, откинувшись спиной на подушку.

— В каком это смысле? — Лизка в удивлении вскидывает брови.

— Я не знаю, что мой сводный брат со мной сделал.

— Он накачал тебя чем-то? Явно же накачал! — Копылова вскакивает на ноги и начинает мерять комнату нетерпеливыми шагами. — Притащил тебя без сознания, непонятно во что одетую. Надо было полицию вызвать! Надо было…

— Лиза, успокойся, — приходится повысить голос, чтобы подруга меня услышала. — Ничего такого. Он…

Либо заставил жить, либо добил окончательно. Это я пойму скоро. Стрессовая терапия через состояние аффекта — слишком рискованное мероприятие, и я о нём не просила. Мне было спокойно в том коконе, что я свила вокруг себя за этот год, и никакого желания не испытывала, чтобы его раскручивать. А Шевцов содрал его вчера с мясом, вытряс всю душу, но смог ли вернуть обратно?

Я делюсь своими опасениями с Лизой. Она выглядит потерянной и задумчивой.

— Он тебя бил? Или…

— Заставил драться с ним на ринге.

— Заставил драться. С ним. На ринге, — Копылова ошарашенно таращит глаза. — Он вообще в своём уме? Яна, твой брат — бугай, убивавший шесть лет людей в горячих точках. Имеющий не один разряд в спорте, по-видимому. А ещё он беспринципный мудак, слышащий только себя. И он заставил драться тебя на ринге? Тебя?

— Лиз…

— Слушай, давай напишем ходатайство на руководство госпиталя, что он невменяем, порекомендуем принудительное лечение.

— А потом соберём чемоданы и переедем в Африку, — мне почему-то становится смешно. — Потому что рано или поздно его отпустят, и тогда нам конец.

— Всё шутишь?

— Лиз, — вздыхаю, вспоминая свою вчерашнюю глупость и прикрываю глаза, будто это поможет мне спрятаться от самой себя, — я вчера попросила его поцеловать меня.

Праведный пыл у Копыловой тотчас рассеивается, и она снова садится ко мне на постель и внимательно смотрит. Я чувствую её взгляд кожей даже с закрытыми глазами.

— А он что? — спрашивает тихо, как ребёнка.

— А он отказал. И теперь мне невыразимо стыдно.

Я смотрю на подругу.