Сын Зевса. В глуби веков. Герой Саламина

А скольким из нас зажигали погребальные костры на тех дорогах, по которым мы шли? А сколько из нас остались изувеченными ради нашей и твоей славы? А как, в какой тоске по родине будут доживать те из нас, которые остались в твоих Александриях, среди чужой земли и чужого народа? И мы, завоевавшие вместе с тобой весь мир, – разве стали мы счастливее, потеряв и молодость, и здоровье? И как же не видишь ты, отсылая старых воинов домой, как это им тяжело и обидно? У них больше нет сил носить сарису и скакать на коне – так пусть идут эти победители всех стран к себе в Македонию пасти коз, они тебе больше не нужны!»

Воины в растерянности разбрелись по лагерю.

Солнце погасло, наступила душная тьма. Задумчиво, еле переговариваясь, сидели у костров. Некоторые шли к военачальникам.

– Как же нам быть? Уходить в Македонию?

Военачальники отвечали сдержанно:

– Царь вам разрешил.

– Так что же? Уходить?

– Можете уходить.

Много обидных слов царю было сказано и вслух, и втихомолку. Но время шло, и уже начались другие разговоры. Они – воины и привыкли жить по-военному, в походах, в военных лагерях… А теперь надо уходить домой. Но как же так – взять да и уйти? Столько лет они были с Александром вместе, столько горя вынесли вместе, столько славных побед отпраздновали! Как же им оставить его?

Нет.

Пусть будет так, как велит Александр. Пусть идут старики – ведь они пойдут и с наградами, и со славой.

А зачем уходить всем? Разве Александр отсылает всех?

Наступило утро. Началась обычная лагерная жизнь. Воины ждали выхода царя.

Царь не вышел. Он закрылся в своих покоях. Даже телохранители не могли войти к нему.

Александр всю ночь пролежал без сна. Все существо его было потрясено тяжкой обидой, гневом, негодованием.

На рассвете наступило забытье. Он слышал голос Гефестиона и не знал, снится ему это или Гефестион сидит возле него.

Вошел юный слуга – ему показалось, что царь зовет его.

Александр открыл глаза. Он был один. Все вокруг было в каком-то тумане.

Мелькнула страшная мысль:

«Неужели опять слепну?! Как тогда, у скифов… После удара камнем…»

Он велел принести вина. Юноша принес вино.

– Царь, пришел Гефестион.

Царь молча махнул рукой, приказав выйти. Его никто не должен видеть сейчас таким беспомощным…

Он пил чашу за чашей, не подливая воды.

Вино давало отдых мыслям, давало забвение. Он не хотел ни о чем помнить, не хотел ничего знать. Нет его. Он умер.

Шатаясь, он вернулся на ложе. Тишина. Мгла…

Опять кто-то говорит с ним. Голос далекий, еле слышный:

«Искандер, думаешь ли ты обо мне когда-нибудь?.. Ах, Искандер…»

«Роксана, моя светлая!..»

«Нет, Искандер, я уже не светлая. Одиночество иссушило мне сердце. Ведь ты не любишь меня, Искандер, ты взял себе другую жену».

«Жена моя только ты, Роксана!»"

"«Да, только я.