Сын Зевса. В глуби веков. Герой Саламина

Вот уж сколько лет я живу у Ксеркса и вовсе не жалею о нашей черной спартанской похлебке!

У них было о чем поговорить и что вспомнить: пожаловаться на несправедливость спартанских эфоров, на лицемерие и жестокость молодого Кимона, который сейчас ведет захватническую войну на островах, на засилье сикофантов в Афинах, которые часто вершат все дела, склоняя правителя своими доносами в ту или другую сторону, на жадность олигархов, захвативших плодородную землю и ввергающих в нищету ремесленников и поселян, – о бесправной жизни спартанских илотов под страшной властью Спарты…

– Значит, не напрасно, Фемистокл, обвинили тебя в союзе с Павсанием? Ты все-таки бежал в Персию.

– Я не собирался предавать Афины. И если я вредил Спарте, то лишь ради силы и славы Афин.

– Теперь тебе трудно будет доказать это.

– Да. Клевета на этот раз оказалась сильнее правды!

– Клевета всегда сильнее правды.

– О нет! – прервал его Фемистокл. – Если бы это было так, то как бы мы жили на свете? Нам с тобой выпало это несчастье, но я верю, что правда восторжествует. Может быть, и не скоро, но мы вернемся на родину.

– Ты, наверно, удивишься, Фемистокл, – вздохнул Демарат, – если я тебе скажу одну вещь.

А может, и не поверишь. Но я все-таки скажу: несмотря на все обиды и несправедливость, постигшие меня, я все-таки больше всего на свете люблю Спарту!

– Я тебя понимаю, – вздохнув так же тяжело, ответил Фемистокл, он свои Афины тоже любил больше всего на свете.

Здесь же, при дворе персидского царя, Фемистокл встретил Тимокреонта – его уже давно изгнали из Афин, обвинив в приверженности персам.

Фемистокл увидел его за обедом у царя. Тимокреонт сидел среди дворцовой челяди и пожирал мясо.

Ему подкладывали в миску, и он глотал кусок за куском, раздувая щеки. Царедворцы смеялись и кричали:

– Дайте ему! Дайте еще! Может быть, он все-таки лопнет!

Смеялся и царь, Тимокреонт служил у него шутом – царем обжор.

– Тьфу! – Фемистокл незаметно плюнул и выругался. – Если бы я знал, что встречу его здесь, так, клянусь Зевсом, не голосовал бы за его изгнание!

А Тимокреонт так и расплылся в ехидной улыбке:

– Вот и снова вижу я своего гостеприимца! Уж как-никак, а отблагодарю чем могу за все, что ты для меня сделал!

И очень скоро среди придворной челяди стали гулять его стихи:

Тимокреонт, стало быть, не один поклялся персу другом быть, Но есть другие подлецы – не я один лишь только куцый, Есть и другие такие лисицы…

Фемистокла больно ранило это издевательство, он готов был убить Тимокреонта.

Но жизнь при царском дворе научила его скрывать свои чувства.

«Кто может унизить тебя, Фемистокл, – думал он, – больше, чем ты сам себя унизил…»

Время шло, Фемистокл уже мог объясняться с царем по-персидски.