Таежный гамбит

Впрочем, «не любил» — мягко сказано. Он его ненавидел. Вечно Вержбицкий вставал у него на пути. Вот и сейчас всю военную власть загреб под себя. Того и гляди опять переворот учинит. Ему не впервой…

Да что там генерал — все его подвели, даже вчерашние друзья. Японцам главное — свой карман набить. Промышленники тоже поворовывают, это уж как водится. А тут еще эта Дальневосточная республика, будь она неладна! Большевики в затылок дышат, вот-вот насядут, и поминай как звали…

«И все-таки японцы — самые надежные друзья, как бы там ни было, — в который раз твердо для себя постановил Спиридон Меркулов.

 — Но как быть? Токийский кабинет адмирала Като заявил о новой дальневосточной политике. Японцы пошли на переговоры с ДВР! Куда уж дальше-то?.. А тут и армия полуголодная — почти тридцать тысяч человек. Да и себя бы не забыть»…

Когда все выговорились, Меркулов встал и, тяжело опираясь на дубовую столешницу, провозгласил в зал:

— Пребывание японских войск во Владивостоке и Приамурье не может встретить ни малейших возражений со стороны нашего правительства. Да поможет нам бог! — и сошел с трибуны.

Мизинов был разочарован. Никогда еще он не видел такого спектакля, такого беспомощного балагана.

Он разыскал Вержбицкого и высказал ему свои чувства.

— Я согласен с вами, Александр Петрович, — ответил Вержбицкий и, взяв его за локоть, отвел подальше от посторонних ушей.

— Понимаете, братья Меркуловы — люди умные и совестливые даже. Но вот практической сметки, толка в политических делах у них, конечно, маловато. То есть никакого вовсе. Николай сейчас иностранными делами занимается, да только вся его дипломатия целиком подчинена японским интересам.

Так-то…

— Россию проговорили уже давно, — сказал Мизинов. — А теперь, видимо, хотят и вовсе продать ее. Тем же японцам.

— Да, Александр Петрович, — согласился Вержбицкий. — Отношение к японцам теперь несколько изменилось. Оно не то, какое было, скажем, еще лет десять назад. Тогда еще не воевали с Германий и на японцев смотрели как на недавних врагов. Потом германская, и образ врага совершенно изменился. Немец теперь по-прежнему главный враг всего русского офицерства. А на японцев, — Григорий Афанасьевич снисходительно улыбнулся, — теперь смотрят в лучшем случае как на союзников.

Кое-кто, конечно, как на лучших друзей. И такой взгляд наличествует даже среди испытанных офицеров!"

"— Прискорбно, — согласился Мизинов. — Хотя я сам в японской кампании не участвовал, но хорошо помню общественное настроение тех лет: уныние, жажда реванша, кипучая деятельность наших «младотурок», как их тогда называли…

— Да, они сделали тогда немало для укрепления армии. Люди были, можно сказать, выдающиеся.