Тайга мятежников любит

У одного лицо срезало, другому ползатылка оторвало, у солдата, подстрелившего Петруху, разорвана грудь, ребра в кровавой каше торчат наружу…

Он оперся на подводу, перевел дыхание. Голова взрывалась, спазмы сдавливали горло.

– Эй, гном подвальный… – сипло выкрикнул Субботин. – Вылазь, закончилась война…

Густо закашлялся, опустившись на колени. Все болячки, что удавалось сдерживать, полезли наружу. У подводы оторвало колеса, сам же короб и груз практически не пострадали. Он стащил с мертвого солдата парусиновый вещмешок, вытряхнул содержимое, принялся набивать ювелирными изделиями. Брал горстями цепочки, браслеты, перстни, жемчужные ожерелья с фермуарами из аквамарина, подвески с бриллиантами, золотые кольца, портсигары из серебра 84-й пробы, серьги, кулоны, медальоны, колье из «миланского полотна», шпильки для шляп, причудливые фигурки из платины и нефрита, предметы сервировки стола, ссыпал из ладоней, как песок, равнодушно наблюдая за магическим искрением. Вся тайга от Турова до храма напичкана золотом, но собрать его уже невозможно. В ста шагах – шалимовская коллекция, но и к ней прикасаться нельзя: пусть лежит до лучших времен, он запомнил место…

Вещмешка не хватило. Он раздобыл второй, тоже принялся набивать. Приковылял Петруха Макаров – извазюканный, окровавленный. Подобрал где-то жердину, на нее и опирался, перетаскивая волоком простреленную ногу. Опустился на землю, смотрел очумевшими от боли глазами, как командир нянчится с буржуйской заразой. Субботин упаковал поклажу, прикинул на вес. Задумчиво уставился на Петруху.

– Прикончишь, Яков Михайлович? – безучастно поинтересовался парнишка. – На кой хрен я тебе теперь сдался?

– Дурак ты, Петька, – поморщился Субботин. – Не смыслишь ни хрена в гуманистических идеалах. Ну ничего, я тебе позже рыло начищу – когда поправишься.

В пожитках убиенных нашелся бинт, немного йода. Он перевязал скулящего парня, поставил на здоровую ногу, всунул под мышку клюку.

– Сам пойдешь, братец. А мне уж найдется чего нести…

Стороны света еще не путались. Он побрел на северо-восток: в просвет между ельником и безлесным холмом, похожим на курган татаро-монгольского завоевателя. Петруха костылял сзади, обливаясь потом. Пройти им удалось лишь метров четыреста. Раздался револьверный выстрел, пуля прожужжала над головой. «Метко», – подумал Субботин, вздохнул и остановился. Про двух разнополых гражданских, прилипших к отряду белых, он в кутерьме забыл. А теперь вдруг вспомнил.

Какие прилипчивые, однако. Белых третировали своим скандальным поведением, теперь за классовых врагов взялись.

– Стреляют, Яков Михайлович, – запоздало обнаружил Петруха, продолжая шкандыбать как ни в чем не бывало.

– Да, я заметил, – пробормотал Субботин.