Тигровый, черный, золотой

Он сразу передумал преподносить ей свою главную новость торжественно и вообще как-то специально обставлять ее.

– Анаит, ты сможешь вернуть ему картины, – просто сказал Акимов.

Молчание.

– Как? – переспросила Анаит. – Я не поняла, что вы подразумеваете под…

– Да. Именно это. И «Тигров», и «Барса». Как он его там обозвал, бедолагу?

– «Владыка мира», – машинально пробормотала Анаит и вдруг словно очнулась: – Мирон, не может быть! Как вы это сделали?! Где вы их нашли?

– Я тебе при встрече все расскажу, – пообещал Акимов. Кажется, он сегодня уже произносил эти слова.

– Где вы? Я прямо сейчас приеду, можно?

– В кафе, на поминках Ясинского. – Он назвал адрес. – Когда тебя ждать?

– Я выезжаю, буду минут через сорок! Не вздумайте никуда уйти!

– Куда я денусь с подводной лодки… – пробормотал Мирон в замолчавшую трубку.

Анаит приедет. Они уйдут в какое-нибудь тихое спокойное место. И он ей все расскажет."

"Люди делятся на тех, кто способен испытывать счастье, и на тех, кто знает лишь довольство. Сам он из вторых. А про Анаит, увидев ее в первый раз, Мирон подумал: «Вот счастливый человек!» Она была хмурая, уставшая, нервничающая из-за того, понравится ли Бурмистрову оформление картин, и все равно излучала энергию счастья.

Удовлетворенные люди ничего не излучают. Они светят бледно-бледно, едва-едва. Так, что хватает лишь им самим.

За спиной скрипнула дверь. Колесников, бледный, измученный, трет переносицу так сильно, что на ней остается красный след.

– А, Мирон… Ты Майю не видел?

Акимов выразительно посмотрел на него. Он стоит один, в пустом зале, среди брошенной верхней одежды. Где здесь может скрываться его жена?

– Расклеился я, – без выражения сказал Колесников. – Майя давно должна была приехать, уже много времени прошло. А ее нет.

– Может быть, передумала и вернулась домой?

– На звонки не отвечает. – Колесников с отчаянием взглянул на него. – На звонки-то почему?

– Обиделась. – Акимов старался говорить спокойно.

Ему хотелось, чтобы Колесников ушел и оставил его одного, в ожидании, когда появится высокая фигура в длинном пальто того оттенка, который поэтично называется «тенарова синь». Луи Жак Тенар был не художник, а химик. Он изобрел этот пигмент в конце восемнадцатого века по заказу французского министра. Как это странно звучит: изобрести по заказу. Но Тенар справился. Кобальтовая синь нужна была для Севрской мануфактуры, где производили фарфор. Ультрамариновый синий пигмент был слишком дорог: его везли из-за границы…

Незаметно начало смеркаться. Иногда небо ранней весной окрашивается в оттенок тенаровой сини. «Звездная ночь» Ван Гога написана почти целиком в этом цвете.