Тигровый, черный, золотой

Но Фра Филиппо Липпи мне нравится больше. Его «Мистическое Рождество» в детстве меня завораживало: темный сосновый лес, обрубки деревьев… А ты, конечно, должна любить итальянское Возрождение, ты сама как будто оттуда. Ох, елки! – Акимов хлопнул себя по лбу. – Совсем забыл о подарке! – Он вскочил, натянул штаны, вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся с двумя большими листами в руках. Прислонил их к стене и отошел. – Конечно, это не Боттичелли…

Анаит всплеснула руками и расхохоталась.

Перед ней стояли два больших постера с теми самыми изображениями, которые они впервые увидели в подвале Клюшниковой. Тигры, оседланные обнаженными наездницами, и барс рядом с Мцыри. Бурмистровские работы, усовершенствованные неуемным Ломовцевым.

– Надеюсь, они не вызовут у тебя неприятных воспоминаний? – обеспокоенно спросил Мирон.

– Нет! Они чудесные! Но где ты их достал?

– Я подумал, что Бурмистров уничтожит картины, как только получит назад, и мне стало их жалко. Столько всего происходило вокруг них… У Сергея Бабкина были фотографии. Я попросил его прислать их мне и заказал принты.

– А где копии с бурмистровских, которые ты нарисовал для меня?

– В чулане. – Акимов кивнул в сторону коридора. – Хочешь, я тебя опять с ними закрою? Будешь скрестись изнутри и просить: Мирон Иванович, выпустите меня отсюда!

Анаит засмеялась и упала на спину, раскинув руки. Закрыла глаза.

– Я, кажется, сейчас усну…

– Спи. – Мирон накрыл ее и лег рядом, не забираясь под одеяло.

Она и в самом деле почти сразу заснула: быстро и легко, как засыпают дети.

Он приподнялся на локте, удивленно рассматривая ее.

Изумление. Да. Вот преобладающее чувство. Черная полоса должна была смениться серой; он ждал этого и не рассчитывал на большее. Его зебра – непарнокопытное торжество монохрома. Наш девиз: «Могло быть и хуже».

Как вдруг его ослепило сиянием. Черная полоса разом закончилась – и началась золотая.

Он не был к этому готов. Никто не готов к чуду, кроме тех, кто сам его производит.

Но золотое сияние над головой девушки, спящей в его постели, не исчезало. Сквозь редкие необлетевшие листья било солнце, заливая маленькую комнату светом. Стояла такая тишина, что, казалось, прислушайся – и расслышишь шорох пылинок, танцующих в луче.

Акимов зажмурился.

Он увидел свой дом под просторным небом, и старые яблони возле дома, и их двоих на одной постели – счастливых, влюбленных, смешных. Вечных.

Никогда еще он не ощущал с такой силой присутствие жизни во всем, что вокруг. Все, все было живым, и живее всех был он сам, Акимов!"

"Хмурые тигры катали хохочущих наездниц. Барс и Мцыри курили одну на двоих и ждали, когда откроется магазин. На рябине собачились воробьи. Тихая мышь несла клочок пуха в нору. Сосед, матерясь, тащил из своей собаки клеща.