Трое из Леса. Вторая трилогия

Чудовище сжало его так, что захрустели кости и потемнело в глазах.

– Даже больше, – повторил он сквозь зубы, – даже больше…

И все же могучие лапы чудовища давили с такой силой, что ребра трещали и, похоже, лопались. Боль стегала, как пастух кнутом, в глазах стало темно. В ушах гремели водопады крови, шум превращался в рев."

"В последнем усилии сам сжал из последних сил, тут же руки ослабели, но вроде бы чуть ослабла и хватка противника. Снова набрал воздуха, напрягся и, не обращая внимания на боль в сломанных ребрах, сдавил изо всех сил.

Едкий пот заливал глаза, но успел увидеть вытаращенные глаза воинов.

Их бог все еще не сокрушил чужака! И еще Таргитай ощутил, что хватка чужого бога ослабла, он снова хватил воздух полной грудью.

Он чувствовал, как вздуваются бугры мышц спины, отвердела грудь, а руки превратились в тугие корни старого дерева. В глазах стало темно уже от своих усилий, а в висках стучали не молотки, а били тяжелые молоты подручных кузнеца.

Сверху заливало тяжелое, как деготь, зловонное дыхание. По щеке потекло горячее и липкое, то ли пот, то ли слюни чудовищного бога.

Прямо в ухо хрипело, булькало, уже совсем не победный рык, не торжествующий рев, а хрип старого злого зверя…

– Я тебя заставлю… – простонал он, вспоминая слова мужественного Мрака, – заставлю рылом хрен копать…

Сил не было, ноги подгибались, слова Мрака словно добавили мощи, но и зверобог тоже нашел в себе силы сдавить из последних сил, Таргитай едва не закричал, но снова вспомнил Мрака, как тот умеет разозлиться, вспомнил ярко горящие хатки полян, распятого на двери своего дома Степана, замученных женщин, и пусть этот не знает полян, но он тоже из тех, такой же…

Он был как в горячем тумане, но в руках трещало, его грудь чувствовала, как та каменная плита, к которой прижат, дала трещину, разваливается на валуны, а те крошатся, рассыпаются в щебень, песок, пыль…

Пальцы его разомкнулись, выпуская непомерно тяжелое тело.

Рогатый зверь рухнул, чешуйчатые лапы звонко, как железные, ударились о камни, заскреблись и медленно застыли.

Таргитай, чувствуя, что теперь не отобьется и от хомяка, дрожащей ладонью смахнул липкий пот с глаз.

Воины разом опустились на колени. Лица их даже в красном пламени выглядели странно белыми, а руки и вовсе стали тонкими, как прутики ивы со снятой корой.

– Идите, – прохрипел он, – и… живите мирно.

Они пали ниц, стукались головами оземь. Он видел только сгорбленные спины, такие одинаковые и похожие на могильные холмики. От этой мысли стало совсем печально.

– Идите, – он хотел махнуть рукой, но не смог вскинуть это тяжелое бревно, что заменяло руку.