Твое имя

Выходит, она правильно угадала, что Бьярн — незаконнорожденный, только воспитанный в семье благородного, принятый туда из милости. Конечно, кто же станет носиться с приемышем. Это родных любят и прощают все, а ему доставались колотушки и пинки. Бедный, бедный… Мара погладила его по руке.

— Так иногда скучаю по ним, — неожиданно сказал Бьярн. — Хоть бы издали взглянуть, но…

Ох… Выгнали, видно, за какую-то нелепую провинность, выкинули, как нашкодившего щенка, и думать забыли, а Бьярн не держит зла. Мара так расстроилась за него, что о своих бедах и думать забыла. Хотя он вовсе не стремился вызвать жалость и грусть его была светлая.

— Ну вот, пожалуй, забавное! Когда мне было лет тринадцать, двоюродные братья решили подшутить над женихом сестры, приехавшим знакомиться. Поспорили между собой, что нарядят меня в женское платье и никто не догадается, что на самом деле я не девушка, — Бьярн хмыкнул.

Мара даже на локте приподнялась, чтобы посмотреть на Бьярна. Серьезно? Вот этого огромного бородатого парня, которого можно перепутать разве что с медведем, нарядили девушкой?

— Трудно поверить, да? Ну, тогда я был совсем не такой.

Тощий безусый юнец, и мама утверждала, что прехорошенький.

— С этим соглашусь, — хихикнула Мара. — И что потом?

— Один из братьев спор выиграл: жених действительно не догадался. Вернее, оставался в неведении до того момента, когда в ответ на попытку меня поцеловать ему прилетел в нос мой кулак.

Бьярн помолчал.

— Зато с того момента я стал лучше понимать девушек. Мне бы и в голову не пришло поцеловать хоть одну из них против воли.

Мара прижалась к нему.

— О, Бьярн, если бы все думали так же.

Бьярн рассказал еще несколько историй, которые, лишенные имен, деталей и подробностей, больше походили на сказки, но Маре нравилось лежать и слушать.

Иногда смеяться, иногда переживать. Бьярн, которого она и так считала родным человеком, с каждой рассказанной историей становился все ближе. Она понимала, почему раньше он не мог рассказать что-то о себе — боялся, что Мара не примет такой полуправды, но сейчас они словно заключили молчаливый договор, принимая условия игры: Мара не выспрашивает, а Бьярн открывает то, что может.

— И пока я болтался одной ногой в этой петле, попав в ловушку, средние братья хохотали от удовольствия: им удалось меня подловить, но младший ужасно переживал: «Снимите М… хм… снимите Бьярна с дерева, пока у него мозги не вытекли!»

Мара прыснула:

— Ну, смотрю, не вытекли.

— Просто чудом, — Бьярн расцветал при каждой ее улыбке и старался сказать что-то такое, отчего она продолжила бы улыбаться.

— А когда ты поцеловал девушку первый раз? — спросила Мара. — Как это было? Ты любил ее?

Она и сама не знала, зачем спрашивает. Бьярн посмотрел внимательно и серьезно.