Ты думал, я не узнаю

По-крупному, Варь, — добавляет срывающимся тоном. — Всего одна ночь… Была всего одна ночь, — с расстановкой повторяет он, как будто до меня с первого раза не дошло. — Между нами ничего нет. Мы общаемся исключительно из-за ребенка.

— С кем?

Ему не удается полностью выдохнуть. Он приоткрывает и тут же закрывает рот, неприлично долго растягивая мое неведение поверхностным дыханием. Учащенно сглатывает, сжимая губы в тонкую бледную полоску. Ничего не говорит и отводит голову в сторону, в конце концов разрывая зрительный контакт.

Недремлющая интуиция подсказывает мне, почему Матвей вдруг проглотил язык.

Мама девочки, стало быть, не такая уж незнакомка.

Нецелесообразно сейчас рыться в памяти, перебирая на уме возможных кандидаток на роль любовницы моего мужа, однако сложно устоять перед немедленным установлением ее засекреченной личности.

Каким наше окружение было семь лет назад? Ответ прост: таким же, как и десять лет назад, двенадцать, или пятнадцать. Общих друзей я знаю, как облупленных, так как знакома с ними с юных лет. У Матвея нет и не было подруг, о которых я бы не догадывалась, или которые бы пробуждали во мне чувство ревности. Да и не случалось такого, чтобы Матвей заставлял сомневаться в его верности.

Семь лет назад мы еще тесно дружили с Литвиновыми… И как жаль, что при мысли о близких друзьях перед глазами в первую очередь всплывают именно их лица. Лица разрушителей, взрастивших убийцу.

— Варвара, поверь, будет лучше, если ты не станешь в этом копаться, — удрученно отзывается Матвей.

— Если бы ты действительно заботился о том, как будет лучше для меня, то не стал бы изменять.

Он осторожно кивает опущенной головой.

— Прости меня. Понимаю, этого недостаточно, чтобы загладить вину, но я постараюсь. Если ты дашь мне шанс.

— Какой шанс? О чем ты? Я… — бью себя в грудь, смаргивая градины соленой теплой влаги. Перед словами, которые собираюсь донести до него, задерживаюсь на вдохе и с выдохом отпускаю из себя единым залпом: — никогда не смогу принять этого ребенка. Ты нагулял ее на стороне. Я не проникнусь к этой девочке любовью. Она чужая. Эту ошибку я не прощу, Матвей, — процеживаю я, вкладывая искренность в каждый слог.

— Думаешь, я не знаю? — его густой бас проходит через меня арктическим шквальным ветром. — Конечно, ты не смиришься с ее существованием. Но она есть в моей жизни, и я не оборву с ней связь.

Я хочу бороться с ним на равных, но стремительно сдаю позиции. Каждым словом, словно крупнокалиберным оружием, Матвей проделывает сквозные дыры в тех местах былых душевных ранений, которые только-только начали бледнеть и походить на рубцы. Я беспомощна перед его решительностью защищать этого ребенка во что бы то ни стало.

Это нечестно. Несправедливо. Жестоко.