Ты думал, я не узнаю

Терапия не научит, как смириться с потерей ребенка. Она поможет научиться жить дальше с неспособностью это принять. Что это навсегда. Это с тобой до последнего вздоха. Как дополнительный орган. Хронический недуг, а хронические заболевания склонны к возникновению рецидивов.

Так и с болью.

После утраты родителем ребенка боль становится цикличной и безвременной подобно приливам и отливам.

Во время приливов хочется лезть на стены, рвать на себе волосы, порой — схватиться за нож, вскрыть грудину и перевернуть внутренности, чтобы отыскать источник этой колоссальной боли, потому что кажется, что ярче пылает именно там, хотя, по правде говоря, болит все тело целиком.

С отливами боль полностью осушает, забирая с собой все чувства. В крошечных промежутках между ее пробуждениями и поверхностной дремотой возвращается понимание, что что ты вообще-то еще жива. Вот она — передышка. Ходишь на работу, ужинаешь, разговариваешь с людьми и, если честно, хочешь вновь почувствовать на своей коже тепло солнца, вспомнить вкус мороженого и улыбаться искренне, а не потому, что этикет обязывает.

Когда мне говорят «крепись», «держись», «не плачь, будь сильной» и все в этом духе, я от всей души хочу послать далеко и надолго. Нахрен правила приличия. Пусть лучше молча идут мимо, устремив взгляд в землю, изображая, что вовсе меня не замечают. Говоря что-то такое, люди неосознанно подчеркивают лишний раз мою безысходность. Как если бы человек, проживший всю жизнь в пустыне, посоветовал неумеющему плавать прекратить тонуть и начать грести.

Да знаю я, знаю, что никогда из этой тьмы полностью не выберусь! Отстаньте. Умоляю…

Но вместо правды отвечаю: «Спасибо, обязательно». Мы энное по счету поколение, выдрессированное глушить эмоции, потому что рискуем стать друг для друга неудобными и как будто прокаженными в своем стремлении орать, когда болит, злиться, крушить, когда нутро кипит. Горе опасно по своей природе не только для того, в кого оно пускает корни, но и для окружающих, ведь общество вынуждено смотреть на это уродливое древо, травиться тлетворным запахом, который оно источает, и бояться, что попадающие со вдохами в легкие частицы, что незримы взору, чужой скорби способны распространиться по венам жуткой заразой.

— Как прошел день?

Я промаргиваюсь и с изумлением замечаю отсутствие знакомых больничных стен. В ноздри ударяет запах говяжьего бульона, а в моей правой руке находится нож. Я режу лук.

— Варюш? — аккуратно зовет муж.

— М? — медленно поворачиваюсь на звук его голоса.

Который сейчас час? Как я добралась до дома? Не помню, чем закончилась консультация с мамой тринадцатилетнего Вадима. Мальчику назначена операция частичного удаления берцовой кости.

Это плохо. Я снова начала выпадать из реальности.